Тем временем, погода у нас вполне приличная, и я жду весны со всей невозмутимостью, на которую способна —

Преданная

Машинопись (копия), 1 стр.

8 марта 1940 г.

Дражайшая Зельда: —

Чудесно, что я получил возможность написать тебе это. Доктор Кэрролл наконец согласился с тем, что, возможно, тебе стоит попробовать отыскать свое место в этом мире. Другими словами, что первого апреля ты сможешь поехать в Монтгомери и остаться там на неопределенный срок или столько, сколько тебе позволит самоуважение.

Таким образом, после четырех лет режима доктора Кэрролла, прерванного менее, чем двадцатью разрозненными неделями, проведенными вне больницы, у тебя появится ощущение хозяйки собственной судьбы. Я уже и сам могу разделить твою радость и знаю, что почувствует Скотти.

Я сожалею, что твое вступление в мир не будет столь уж радужным. У меня пока нет настоящих денег и не будет, пока я не найду работу. Нам приходится жить на жалкие статейки в Esquire, а ты знаешь, как мало они платят. Скотти говорит, что этим летом собирается работать в универмаге «Лорд и Тейлор», но по целому ряду причин мне бы этого не хотелось. Может, к тому времени, когда ты приедешь домой, все как-то прояснится. Как и у нас.

С любовью,

5521 Аместой-авеню

Энсино, Калифорния

Подписанная рукопись, 4 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший Д. О.

Дни долгие и безрадостные; ветер дует изо всех сил в традициях Бронте и Эдгара Аллана По, а время становится бесконечным.

Мама снова пишет, великодушно предлагая оплатить дорогу домой. Я ее не просила, но раз уж она столь стихийно внимательна и щедра, я не вижу, почему бы тебе не позволить мне принять предложение о минимальной оплате этой поездки.

Я пытаюсь писать рассказ. Он занимательный, но, возможно, недостаточно профессионально скомпонованный. Я пошлю его тебе, как только закончу. Хочу продать его в American Magazine. Зимняя пора куда длиннее и тяжелее, чем способны с достоинством вынести люди этой усталой, не поддающейся классификации эпохи. Природа больше не нуждается в том, чтобы что-то мне доказывать. Я живу в страхе и сокрушении о том, что высунула нос наружу, и шепчу молитву о милосердии, когда приходит время куда-то пойти.

Дорогой, пока я писала то, что выше, пришла твоя телеграмма. Не стоит и говорить, как я радуюсь перспективе снова думать о себе с точки зрения способности к устремлениям, а не самоотречения и повиновения.

Как же я буду счастлива вырваться из духовных оков медицинской юрисдикции! Я также буду очень щепетильна в своем общественном поведении и обещаю не создавать никаких проблем: я смогу проводить отпуск со Скотти и, возможно, заниматься всевозможными полузабытыми приятными вещами из далекого прошлого.

Д. О: Я так благодарна тебе за твою постоянную заботу. Для тебя это было ужасное время, и, может быть, теперь мы наконец начинаем всплывать.

Если то, что ты делаешь с «Вавилоном», столь же значительно, как то, что ты сделал с «Тремя товарищами», возможно, все твои проблемы останутся позади[284]. Жизнь по-прежнему интересна и может стать насыщенной; я думаю, что-то мы с тобой оба заслужили.

Здешние леса, обуянные сумбурными воспоминаниями, застыли в предвесеннем ожидании. Кажется, здесь должно быть нечто, имеющее огромное, непреодолимое значение, заставляющее тебя пускаться в слепые поиски. Заменить это можно, написав стихотворение или книгу.

Скотти очень редко дает о себе знать: она прислала мне программу Русского балета и время от времени пишет отчеты о своей светской жизни. Я так рада, что она выполняет свои академические обязанности и не пускает на ветер те усилия, которые пришлось приложить, чтобы она там осталась.

Она предварительно планирует устроиться на работу этим летом, что, на мой взгляд, совсем немаловажная идея. До нее так начиналась масса завидных карьер, и чем труднее становится ориентироваться в этом мире, тем важнее правильно начать.

И еще раз

с благодарностью

Нечего и говорить, я буду счастлива начать, как только смогу —

Преданная

Машинопись (копия), 1 стр.

19 марта 1940 г.

Дорогая: —

Мне кажется, лучше не торопить события

(a) Я бы хотел, чтобы ты уехала с благословения доктора Кэрролла (ты отняла у него больше рабочего времени, чем заслуживает один человек по отношению к другому – ты бы согласилась с этим, увидев нашу с ним переписку). После Форрела он был тебе лучшим другом – даже лучше, чем Майер. (Хотя это несправедливо по отношению к Майеру, который никогда не называл себя клиницистом, а только лишь диагностом).

Но черт с ним со всем и с болезнью.

(b) Тебе еще и потому лучше подождать, что через три недели у меня, несомненно, будет больше денег, нежели сейчас, и

(c) Если дела пойдут быстро, Скотти сможет заскочить к тебе на день во время каникул – иначе ты не увидишь ее до лета. Но это если!

Мне кажется, ты не в полной мере сознаешь размер того, что Скотти сделала в Вассаре. Ты весьма небрежно пишешь, что двух лет вполне достаточно, но это не так. Ее перспективы замечательны. Она не только оказалась на высоте и попала туда такой молодой, но и поднялась от слабой ученицы до вполне сносной; в восемнадцать лет продала вполне профессиональный рассказ[285], и более того, в высокоинтеллектуальный и нынче политически ангажированный Вассар она не без борьбы внесла новую ноту. Она написала и поставила мюзикл и основала клуб под названием «Омджим», чтобы воплотить в жизнь эту идею – почти то же, что сделал Таркингтон в 1893 году, когда основал «Треугольник» в Принстоне. Она сделала это несмотря на жесткое сопротивление – девушек, которые не допускали ее до ежедневной газеты потому что, хотя она умела писать, но не проявляла «политической сознательности».

В данный момент у нас есть все основания радоваться за нашу малышку. Я готов на что угодно, лишь бы не лишать ее последних двух лет колледжа, которые она уже заслужила. У нее не просто талант, а поистине организаторский гений.

Здесь ничего не меняется. Я пишу эти рассказы про Пэта Хобби – и жду[286]. Сейчас у меня возникла новая идея: юмористический цикл, который вернет меня в большие журналы – но, боже мой, я совершенно забыт. «Гэтсби» удалили из «Современной библиотеки», потому что он не продавался, и это был удар.

С искренней и постоянной любовью

5521 Аместой-авеню

Энсино, Калиф

Подписанная рукопись, 4 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дорогой Д. О.

Жизнь становится все более запутанной. Доктор Кэрролл написал мне из Флориды, что из-за моей недавней провинности он не знает, позволит ли мне уехать[287]. Я не признаю этой медицинской юрисдикции и ее права на общественное осуждение и наказание – однако полагаю, что нет другого способа победить психиатрические власти, кроме как сбежать.

Я так сожалею из-за этого случая: невозможно существовать в условиях этого жесточайшего из режимов так долго, как я, и не позволить себе определенных вольностей. Это были мои первые проступки с тех пор, как я встала на путь исправления. Если бы ты знал, как тоскливо и убого чувствуешь себя, подвергаясь наказанию за какое-нибудь мороженое с газировкой, то простил мне такую социальную неосмотрительность. Тем временем: Розалинда прислала мне такие милые пасхальные наряды; как же меня порадовала эта коробка: перчатки и цветок, носовые платки, две сорочки и несколько пар чулок. Так что кое-кто довольно мурлычет и с удовольствием перебирает свои пожитки.