В восемь часов я отправилась на гимнастику, но тебя не было там, чтобы обратить движение в дуновение ветерка.

В девять часов я отправилась ткать, и старик в белой блузе провозглашал свои заклинания, но там не было тебя, чтобы его ноющий голос казался духовным.

В полдень я играла в бридж и наблюдала за профилем доктора Фореля, рассекающим небо в контражуре —

Весь дождливый вечер я писала мокрые слова и ощущала, как отсырела изнутри, и думала о тебе – Когда некая особа пересекает твой высокий лоб и соскальзывает в милые долины вокруг любимых уст – это как Ганнибал, переходящий через Альпы – я люблю тебя, дорогой. Ты ходишь не как субъект, перепахивающий бурю, но как человек, очень удивленный своим средством передвижения, едва касающийся земли, словно каждый шаг – экспериментальный —

А ты прелесть, и должно быть ужасно, когда некто вечно пытается проникнуть в тебя, как это делаю я —

Спокойной ночи, Мой Драгоценный

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Хотела бы я тебя повидать: я уже позабыла, каково это оказаться вживую с живым разумом. Было так приятно получить открытку с твоей особой реакцией на Ко. Твои письма – это всего лишь уклончивые фразы, которые ты мог бы написать Скотти, и они не помогают распутать тот бесконечный психологический беспорядок, в котором я барахтаюсь. Я ежедневно слежу за тем, как относится ко мне медсестра, а потом выискиваю свои симптомы в книге доктора Фореля. Дорогой, почему мое невежество в медицинских вопросах, которые никогда не казались мне особенно интересными, низводит меня до психического состояния ребенка? Я знаю, что мой разум смутен и недисциплинирован, и мне известна лишь малая толика вещей, но это не имеет никакого отношения к мозговым процессам.

Граммофон сломался. Чуднó, как звучит Стравинский в этой атмосфере. Ощущение, словно просишь прощения – Ужасно возбуждает – Прокофьев лучше. Есть ли пластинки «Fils Progique»?[108] Ужасно бы хотелось. Мне нравится визуальная музыка. Наверное, поэтому я люблю оперу. Абстракции слишком эмоциональны, в любой области, так что почти невыносимы.

Я не знаю, как мы собираемся повернуть время вспять, ты и я; стереть и начать заново – но мне кажется это будет происходить само собой. Я не могу отбросить себя в прошлое, как бы ни старалась. Я часто думаю, что лучше было бы коротко объяснить это мне и оставить все как есть – ведь я и так уже много понимаю. Одна иллюзия ничем не хуже другой.

Напиши, как у тебя дела, что ты делаешь, и какой он, мир, в этом Ко —

Люблю, Зельда

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Пришли фонографию пожалуйста

Дорогой, я надеюсь, все это правда – я сама себе кажусь ужасно сомнительной, но знаю что прежде обладала честностью, даже если теперь ее не осталось – Ты должен прийти и рассказать мне, какой я была. Теперь я вижу странные вещи: у людей слишком длинные руки, лица будто фаршированные, и выглядят они крошечными и далекими, и иногда вдруг теряют пропорции.

Во всем этом кошмаре Долли Уайльд оказалась единственной, кто сказал, что готов на все, лишь бы исцелиться – Как Эмили[109] вдруг стала для меня олицетворением порядка и независимости? Прошлым летом, когда мы с ней ездили к Натали Барни, мне было жаль ее, ведь она казалась такой смятенной и словно перемолотой.

Правда ли, что лучше быть здоровой, или же у меня будет только один из столов Эддингтона, научный, так что не останется места, куда положить бумагу, когда я захочу писать – Ведь если это правда, то почему люди так кичатся своей силой, когда они больны – потому что ты знаешь, что я была куда сильнее и интеллектуально, и физически, и чувственно, чем Эмили, но в Вальмоне ты сказал, что для меня она слишком большая рыба. Почему? Она не может ни вальс Брамса станцевать, ни написать рассказ – она способна только сплетничать и гарцевать в Булонском лесу, крутить свои прелестные локоны, вместо того чтобы думать —

Пожалуйста, объясни – Я хочу быть здоровой и не беспокоиться о рыбах, больших или маленьких, быть свободной, чтобы сидеть на солнце и выбирать то, что мне нравится в людях, а не принимать их целиком, ибо мне кажется, что когда ты не в состоянии увидеть детали, то никогда не сможешь написать о них или даже как следует их запомнить —

Рукопись, 4 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Глупыш, дорогой мой, разве это не чудный день? Утром я проснулась, и солнце лежало на моем столе, словно посылка ко дню рождения, а когда я открыла ее, в воздух вылетело столько счастливых воспоминаний: любовь к Ду-ду и наши прохладные, как у школьной училки, прикосновения по утрам. А ты позвонил и сказал, будто я написала что-то, тебя порадовавшее, и я поверить не могла, что способна настолько преисполниться счастья. Луна соскальзывает в горы, словно потерянная монетка, и поля черны и пахучи, а я так хочу, чтобы ты был рядом, чтобы я могла пусть хоть чуть прикоснуться к тебе в осеннем безмолвии, как к последнему отголоску лета. Горизонт лежит над дорогой в Лозанну и сочными полями, словно гильотина, и луна кровоточит над водами, а ты не так далеко, чтобы ветерок не мог донести до меня запах твоих волос.

Любимый – я люблю эти бархатные ночи. Я никогда не могла решить, является ли ночь злейшим врагом или «великим покровителем» – или люблю ли я тебя больше всего в непреходящем классическом сумраке, где он сливается с днем, или в религиозном исступлении полуночи, или, возможно, в лунной роскоши. Как бы то ни было, я люблю тебя больше всего, и ты позвонил мне – просто потому, что позвонил – сегодня вечером – я еще два часа блуждала по этим телефонным проводам, держа твою любовь как зонтик, чтобы удержать равновесие. Мой дорогой —

Я так рада, что ты завершил свой рассказ – Пожалуйста, дай мне прочитать его в пятницу. И мне будет очень грустно, если у нас будет две комнаты. Пожалуйста.

Дорогой. Не чувствуешь ли ты себя лишенным цели, обескураженным и кажешься не вполне достойным оттого, что не происходит никакой мелодрамы после того, как работа закончена – так, словно ты скакал во весь опор с донесением, чтобы спасти свою армию, и обнаружил, что противник решил не атаковать – так, как ты иногда себя чувствуешь – или ты просто милый маленький мальчик, которому вдруг выпал выходной посреди недели – и так с тобой бывает – или ты собираешься с мыслями, энергичен и занят делами – и такой ты тоже время от времени?

Я люблю тебя – таким, какой ты всегда.

Дорогой —

Спокойной ночи —

Дорогой-дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой дорогой

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре