Как хорошо бегать трусцой по сельским дорогам, усыпанным лепестками. Золотятся поля, все еще прихорашиваются деревья, и жизнь кажется размеренной и целеустремленной, если не многообещающей. Мы могли бы что-нибудь выращивать, а потом готовить в полном соответствии с рецептами. И творить, и поражаться, что все идет по плану и так, как должно быть. Я рада, что у тебя хороший дом: и Флора [?], и воздаяние за труды. Не переживай. Нам ничего и нигде не нужно так, как нужен ты, снова здоровый и счастливый.

А пока: ты знаешь, я буду ждать тебя на том зеленом склоне холма, ждать и надеяться.

С любовью

Машинопись (копия), 1 стр.

[Энсино, Калифорния]

6 мая 1939 г.

Дражайшая Зельда: —

Прости, что письмо напечатано, но я обречен неделю или около того валяться в постели и глядеть в потолок. Я слегка взбунтовался против такого режима, посчитав его слишком уж радикальным, и мне позволили работать по два часа в день.

Ты была просто загляденье на протяжение всей поездки, и не проходит и минуты, чтобы я не думал о твоей былой нежности и заботе, которой прежде не понимал. Потому что я не помню ничего, кроме твоей заботы, пусть это и звучит, будто сказанное врачом или кем-то, знавшим тебя только во время болезни.

Ты прекраснейший, милейший, нежнейший и прелестнейший человек из всех, кого я когда-либо знал, но и это недостаточная оценка, ибо то, что тебе пришлось пережить, исчерпало бы терпение любого другого. Все, что я сказал и о чем мы говорили тогда, остается в силе – я получил телеграмму от дочери, касающуюся той маленькой девочки из Вассара, где она сообщила ее имя и сказала, что инцидент исчерпан, однако я все еще не разобрался в этом деле.

Когда я приехал, меня ждало твое милое письмо. С искренней любовью.

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший Скотт:

Тюльпаны следуют утренним устремлениям, маленькие белые цветочки соблюдают приличия весенних садов в цвету, и повсюду радуют глаз яркие всплески желтого. Стартовал теннис. Нечего и говорить, что опыт тридцатидевятилетней на корте не столь увлекателен, как теннис сам по себе. Я ностальгически думаю о нашем Алиса-в-стране-чудесном саду и вспоминаю серповидную грушу, новолуния и первые осенние лучи солнца + сожаления, субботние подвиги по выпечке тортов и долгие драматизированные прогулки по лесу с парашютистом. У нас был славный дом. Папоротники под окнами, предзакатное солнце на веранде, тряска между деревьями на моем велосипеде; кажется, будто все это можно еще вернуть. Должно быть, и в сорок есть какие-то компенсаторные преимущества, или же к этому времени статус человека обязан соответствовать его устремлениям. Возможно, есть даже какое-то изящество в каталогизации, пересмотре и связывании былого с настоящим в соответствии с нынешними представлениями.

Я рисую и пишу заметки о Кубе, чтобы реализовать свои устремления перед кружком кройки и шитья. Как тебе известно, любая моя деятельность носит весьма интроспективный характер и хороших сюжетов тут никогда не бывает.

Если хватит денег на белую блузку, выходное платье и спортивный костюм, я буду очень благодарна. Розалинда сможет купить в Атланте, если ты пришлешь ей чек. Это совсем не срочно: насчет [неразборчиво] я была бы очень рада, но все равно не обязательно —

Поскольку ты вряд ли захочешь, чтобы я приехала, прежде чем тебе станет лучше[265], а доктор сказал, что потребуется не меньше четырех месяцев – само собой, я что нам нужны все деньги, которые есть, так что не переживай, если окажется разумней отказаться —

Пожалуйста, напиши, как у тебя дела. Я надеюсь, на первый взгляд ты снова в порядке и бережешь себя.

С любовью,

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший Д. О.

Лето воплощает себя в цветочной дани течению времени. Мы в густой тени играем в волейбол и наслаждаемся пением очень меланхолических птиц, населяющих эти долины. Это сочный, зеленый и многообещающий мир; и я так хочу, чтобы ты вернулся в Трайон исцелиться под вечно голубыми небесами.

Вчера мы поднимались на вершину чего-то там и любовались панорамами этого мира, пришвартовавшись разумом к классическим и невосприимчивым белым облакам.

Моя живопись снова стала не такой убедительной, как мне бы хотелось; но я продолжаю; и когда-нибудь мы заставим Скоттину торговать вразнос и с немалой выгодой втюхивать этот товар.

Мама по-прежнему не выходит из дома, а ты в постели: время нас вовсе не лечит. Впрочем, прежде ты уже поправлялся, так что нет никаких причин, чтобы с надлежащим уходом и терпением ты не поправился снова. Так что я не отчаиваюсь.

Скотти не знает, как ей провести лето. Если это не слишком сложно организовать, я была бы рада принять ее у себя. Мы могли бы провести две очень счастливые недели, играя в теннис и плавая в совсем недорогих пансионах Салуды или Хендерсонвиля. Хотя она, возможно, и воспротивится, я считаю, ей следует провести хотя бы месяц под родительской опекой. Я уверена, что это будет для нас счастливейшее время: лентяйничать, общаться и делить сокровенное летнее счастье в полуразрушенной беседке. Такие воспоминания впоследствии возвращаются счастьем.

Ты не согласен? Время идет: для тебя это всего лишь письмо доктору Кэрроллу, а для меня – возможность возобновления самых важных в жизни отношений. Для Скотти было бы полезно получить немного свободного времени, поскольку уже немало лет у нее и минуты не было для самоанализа. Она и вправду любит бездельничать, загорать, читать и приводить в порядок свои мысли не хуже любого из нас. Время, проведенное на свежем воздухе, может оказаться очень полезным, учитывая то, что готовит ей следующая зима —

А пока: ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, и каждый ожидает старения мира с присущей ему невозмутимостью.

Удачи тебе, дорогой —

Надеюсь, с легкими у тебя все лучше и лучше.

Преданная

Машинопись (копия), 1 стр.

[Энсино, Калифорния]

19 мая 1939 г.

Дражайшая Зельда: —

Я все еще в постели, но рассчитываю встать на ноги примерно через день. Я знал, что все это более или менее правда после того проклятого потения на Кубе, но я в очень хороших руках. Я проконсультировался со специалистом, и оказалось, что это не так серьезно, как в 1935 году. На самом деле, дело скорее в истощенных нервах, нежели в грудной клетке. Умудряюсь работать по паре часов ежедневно и сожалею, если в моем последнем письме сквозила паника. С глазами сейчас все в полном порядке.

Письмо со $150 для Розалинды, должно быть, пересеклось с твоим. Надеюсь, это тебя порадует.

Нью-йоркский врач оказался изрядным паникером, да и не знал ничего о моих способностях к восстановлению. Молю Бога, что услышанное тобой от него не повергло тебя в уныние, потому что ни о каких четырех месяцах и речи быть не может. Я намерен встать на ноги в течение недели и ожидаю обрести полную работоспособность еще прежде, чем пройдет шесть недель.

Я принял к сведению то, что ты сообщила насчет Скотти, и, разумеется, хочу, чтобы ты провела с ней пару недель или даже гораздо больше, теперь, когда вы снова друг друга понимаете. Твое письмо чуть не заставило меня разрыдаться от твоих мыслей о моей болезни. На самом деле, нет ни малейшего повода для беспокойства, и если желаешь получить подтверждающее письмо от моего врача, он его с удовольствием напишет.