Дорогой Скотт:

Понимая, что наша встреча оказалась ущербной, а симпатия и нежность, которые мне бы хотелось выразить более ясно, потерялись в суматохе твоего внезапного отъезда, я надеюсь, что эта записка дойдет до тебя, прежде чем ты окажешься в море. В Америке потеря отца покажется тебе более семейной, чем из Европы. Воспоминания о событиях твоей юности окажутся делом болезненным, и если я в состоянии предложить тебе некоторое утешение, то оно в осознании того, что кто-то из близких высоко ценит отзывчивость твоего сердца, переживающего окончательно завершенную часть твоего мира. Твой отец был счастлив на закате жизни. Он любил Вашингтон и своих друзей по отелю, он рос в своих глазах, представляя себя частью правительственного механизма. Тебе не стоит слишком сожалеть о его участи. К тому времени, когда неудачи середины жизни оказались достаточно далеко позади, чтобы можно было безболезненно вставить их в биографию, он был достаточно старым и усталым, и жизнь уже не так давила на него. К счастью, у них всегда были деньги, и он не ощущал нужды бороться и ломать голову в большой схватке за место в мире. Во всяком случае, он был избавлен от этого в старости и коротал время в призрачных мечтах.

Не беспокойся о нас. Мадемуазель весьма искусна и вполне может общаться со мной, когда возникает необходимость.

Я бы так хотела помочь тебе. Невроз не слишком хорош во времена чужой беды. А извлечь утешение из прошлого трудно. Я могу лишь выразить тебе глубочайшее сочувствие.

Перед возвращением в Европу Скотт навестил Сейров в Монтгомери, чтобы заверить их в том, что Зельде обеспечен наилучший уход. Скотт вернулся в конце февраля и обнаружил, что в его отсутствие состояние Зельды заметно и быстро улучшалось. Скотт начал цикл рассказов, в которых отошел от своей бьющей через край манеры письма двадцатых голов, и, опираясь на недавний опыт, создал более трагические произведения. «Век джаза окончен, – писал он; в его рассказах, в том числе двух шедеврах: «Заграничном путешествии» и «Возвращении в Вавилон» – автор размышляет о своих потерях. В «Возвращении в Вавилон» старый знакомый подходит к главному герою, Чарли Уэйлсу, в баре отеля «Ритц» и говорит: «Я слышал, вы много потеряли в кризис», – на что Уэйлс отвечает: «Да… но главное я потерял во время бума», – так же, как и сам Скотт.

Но улучшение здоровья Зельды давало надежду на новую жизнь. Той зимой она наслаждалось катанием на лыжах в Сен-Серге и ездила на прогулки в окрестные города, такие как Берн. К апрелю она была достаточно здорова, чтобы провести короткий отпуск со Скоттом в Монтрё и Женеве. Весной и летом ее письма к нему были поистине любовными посланиями, в которые вернулись игривые интонации времен ухаживания.

Подписанная рукопись, 3 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Мне бы ужасно хотелось почитать что-нибудь такое, отчего в голове моей не будет возникать каких бы то ни было догадок, и что-нибудь с такими мыслями, о которых мне не придется постоянно думать, что я знаю, откуда они взялись. Пришлешь ли ты мне «Закат Европы» и «Технику драматургии», как обещал, чтобы я смогла вернуть свое подсознание, или как его, туда, где ему самое место, и остаться в покое, чтобы сформулировать, организовать и принять вещи, которые потом смогут обрести надлежащую форму? Спасибо. Я читаю Джойса, и это ночной кошмар в моем нынешнем состоянии, а поскольку сознание мое рассеивается в книжном магазине, будет гораздо проще, если ты мне что-нибудь пришлешь. Не по-французски, поскольку мне сейчас и английский дается нелегко, и не Лоуренса, и не Вирджинию Вулф, и вообще никого из тех, кто пишет, окуная свои оборванные извилины в чернила литературной истории, пожалуйста —

Вечно благодарная

Рукопись, 1 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Душа моя, моя драгоценная любовь,

Ничего хорошего – но это неважно, потому что послезавтра я снова тебя увижу —

До чего унылый дождь – я плавала в лодке на озере. Это как по шиферной крыше. Когда лодка не врезается в волны, она поднимается вместе с ними, и ты все ждешь, когда она рухнет вниз, но этого не происходит, и ты просто соскальзываешь с одной на другую, совершенно не чувствуя направления, как на одной из этих маслянистых жестяных платформ в Луна-парке —

Я не могу писать. Я пыталась весь день – и только крутила карандаш круг за кругом, зажав его между зубами, и я люблю тебя. Ты моя прелесть. Когда ты не можешь писать, то сидишь на кровати и выгладишь таким несчастным, словно человек, который пришел в магазин и никак не может вспомнить, что он хотел купить —

Спокойной ночи, любимый. Если бы ты лежал в моей кровати, я могла бы гладить тебя по затылку, где волосы короткие и похожи на мох, или спереди, где они образуют пещерки над лбом, но где бы то ни было, это было бы самое прекрасное место, самое прекрасное —

Любимый

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Пожалуйста, не мог бы ты переслать это Саре? Похоже, во всем этом хламе я потеряла ее адрес. Вчера я написала тебе длиннющую галиматью, сама не знаю, зачем, которой ты можешь верить или нет, как захочешь – поскольку я и сама не знаю, правда ли это.

Я все время думаю о Провансе и худощавых смуглых людях, медленно впитывающих густые тени Экса – белое сияние прокаленной пыли страны, ввергнутой в бесцветное забытье бесконечно чередующимся летом – Я ужасно хотела бы туда – Авиньон сейчас должен быть идеален, чтобы ощутить широкий покой Роны, и Арль, стирающий свои следы гулом кафе под раскидистыми деревьями – Я бы хотела пообедать, как мы обедали в Шатонёф-дю-Пап, где застывший воздух наполнен всем спектром – глядя на широкую долину, полную виноградных лоз и жары, а вдалеке Папский дворец, словно мираж —

Я бы хотела гулять в одиночестве ночью в Каннах, когда дует сирокко, под тусклыми фонарями, и воображать себя загадочной и бесстрашной, как прошлым летом —

Я бы хотела работать – а ты бы чего хотел? Не работать, это я знаю, и не уединенные места. Ты бы хотел оказаться в Нью-Йорке на репетиции своей пьесы, как всегда говорил? И чтобы вокруг тебя были декоративные люди, а ты бы читал Шпенглера, или что?

Ведь невозможно, чтобы ты действительно хотел оказаться в суете и суматохе бара «Ритц» или Монмартра и перевозбуждаться от сцен вроде той вечеринки, на которую мы ходили с Макгоуэном и откуда ты не вылезал в последнее время —

Рукопись, 3 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Мой дорогой и драгоценнейший Месье,

У нас тут завелась некая маньячка, которая, похоже, вдохновилась эротическими отклонениями в ваших интересах. Помимо того, она – особа с ангельским характером, готова работать, согласна на ничтожное жалованье во время обучения, бледнолицая, зеленоглазая, хотела бы переписываться с утонченным молодым человеком вашего типа с намерением выйти замуж. Опыт работы не требуется. Обожает семейную жизнь и чудо как хороша в качестве домашнего питомца. За левым ухом помечена легкой склонностью к шизофрении.

Мы почли за лучшее предупредить вас, что указанная пациентка на сегодняшний день одна из лучших по классу безответственности, и нам бы не хотелось, чтобы ей был причинен какой-либо вред. Создается впечатление, что она весьма страдает от немыслимой страсти, и ее легко опознать, поскольку она пышет здоровьем и облачена в розовые мечты, а также лепечет о том, что 6.54 – это стрела Купидона. Мы надеемся, что данный образец принесет вам полное удовлетворение, так что вы доверите нам все будущие заказы, а мы любим вас всеми-всеми-всеми нашими сердцами, душами и плотью.