Ты, кажется, боишься, что она заставит меня переосмысливать прошлое: вспомни, что в те времена я была погружена в нечто иное – и я полагаю, что большая часть жизни – это переформулировка трагедий и счастья, из которых она состояла за считанные дни до того, как мы начинаем провозглашать причины, по которым все было так, а не иначе. Конечно, это захватывающая книга – все хорошее захватывает, потому что обнаруживает нечто новое в нашем сознании.

Скотт: это место, скорее всего, чудовищно дорогое. Я не хочу, чтобы ради меня ты мучился под очередным бременем, как это было уже в Швейцарии. Ты слишком хорошо пишешь. Кроме того, ты же знаешь, что я в основном замкнута в себе, и сейчас буду совсем не так сильно, как при обычных обстоятельствах, переживать от того, что бы ты мог захотеть. Ради Скотти и ради литературы ты не имеешь права жертвовать собой для меня.

Я ужасно рада, что картины хорошо расходятся: ты знаешь, которые из них твои, а те белые анемоны я отдала доктору Ренни. А еще я не хочу продавать тот портрет Егоровой. Кэрри был так мил – спроси, что бы он хотел, и я постараюсь нарисовать для него. Я только что закончила рисовать «Пляж в Антибе». Может, ты захочешь поменять его на твоих «футболистов» – хотя он не так хорош —

Люблю

Подписанная рукопись, 4 стр.

[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]

Дражайший:

Ты казался таким усталым по телефону. Пожалуйста, не надо. Если хочешь присоединиться к прогрессивному эстетическому движению, то придется тебе не обращать внимание на те статичные сиюминутные комментарии, которые остаются уделом газетных критиков и т. п. Я читала тебе тот чудесный пассаж из Аристотеля о людях, любящих причины для своей жизни больше, чем то, что они любили. Прямо как Дик Дайвер. Есть еще прекрасный и трогательный пассаж у Платона о политическом провале олигархии, тинократии [?] и т. п., который, кажется, соответствует твоему конкретному намерению. Там загнута страница, если захочешь прочитать. Речь там идет о несовершенстве человеческой природы. Это очень горько, и это то, что убило мой интерес к чтению Карла Маркса. Твоя книга это прекрасная и трогательная история крушения иллюзий и относительности ценностей на фоне социальной среды, где герой наиболее значим. Так что не обращай внимание на людей, которые никогда не ощущали личной ответственности за соответствие мнениям, имеющим отношение к будущему, или необходимости выносить суждения о настоящем, но радуйся, что ты успешно зафиксировал наше время и личность, пытавшуюся избежать компромиссов, которые в итоге ее погубили.

Помимо всего прочего, она написана исступленной и вдохновенной прозой, для которой, как мне кажется, большинство критиков слишком поглощены добыванием хлеба насущного, чтобы уступить темпу журналистики —

Глупо было привлекать Билла Уоррена к работе над сценарием – но я все же надеюсь, что он не подкачает. Имея некоторую склонность к драматизму, парень решил воспользоваться ею для пущей театральности. У тебя – психологическая драма, так что я уверена, что доктор Ренни оказал бы куда большую помощь, потому что владеет материалом: «разница между тем, что есть, и тем, что могло бы быть», говорит Бейкер, работая над пьесой.

Впрочем, это не мое дело. А вот мое дело в том, что в сложившихся обстоятельствах я не понимаю, как ты можешь рассчитывать на то, что я продолжу беззаботно расходовать одному-богу-известно-сколько-ежедневно, когда мы никак не можем этого позволить. Ты должен понять, что с такой болезнью, как у меня, одно место не слишком отличается от другого, и что я буду только признательна, если ты внесешь любые коррективы, делающие твою жизнь менее тяжкой —

Подписанная рукопись, 3 стр.

[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]

Дражайший До-До

Когда бы ты ни был готов к переменам, я буду готова к отъезду. Несмотря на все красоты этого места, я ужасно скучаю по дому. Если ты не в состоянии приехать, не сомневаюсь, что доктор Слокум[200] способен что-нибудь придумать, чтобы избавить тебя от расходов и необходимости забирать меня самому.

Д. О: ты знаешь, что к государственным учреждениям я отношусь не так, как ты. Доктор Майер и, полагаю, множество других превосходных врачей начинали свою карьеру именно там. Во всяком случае, ты должен будешь как можно дольше скрывать это от Скотти. Так что, словами Эрнеста Хемингуэя, спасай себя сам. Вот чего я от тебя добиваюсь. В последнее время ты с головой погряз в денежных проблемах, и если я способна хоть как-то облегчить твое бремя, ты знаешь, с какой радостью я готова буду оказать любое содействие – похоже, это все, что я могу предложить.

Я так рада, что твоя книга попала в список бестселлеров[201]. Может, теперь ты обретешь покой и чувство безопасности, которые так давно заслужил. Как бы там ни было, я надеюсь, книга будет продаваться и продаваться

Преданная

19 мая 1934 года Зельду перевели из «Крейг-хаус» в «Шеппард-Пратт», где она оставалась около двух лет. Территория больницы фактически граничила с поместьем Тернбуллов и «La Paix», где прежде жили Зельда и Скотт. Таким образом, местность была для нее знакомой и обнадеживающей, а Скотт, по-прежнему обитавший в доме 1307 по Парк-авеню в Балтиморе, находился от нее всего в нескольких минутах. Недовольный тем, что он всего дважды видел Зельду, пока она находилась в «Крейг-хаус», Скотт неохотно отозвался на просьбу врачей не навещать Зельду в течение первых двух недель. Зельда находилась в глубокой депрессии, казалась безразличной ко всему и начала впадать в пугающе дезориентированное состояние, сопровождавшееся слуховыми галлюцинациями. Сопереживая отчаянию Зельды, которое напоминало его собственное, поскольку публикация романа не смогла вывести его из депрессии, Скотт пытался вернуть ей рассудок, побуждая организовать ее работу.

В этом разделе переписки есть два пробела: первый с осени 1934-го до февраля 1935 года, в течение которого Скотту было позволено часто посещать больницу, а Зельда смогла встретить Рождество дома, со Скоттом и Скотти, так что необходимость в письмах отпала; и второй, с осени 1935-го до апреля 1936 года, когда у Зельды начались перепады между религиозной одержимостью, часто сопровождавшейся бессвязной речью, и депрессивной немотой, во время которой она ни с кем не разговаривала. Тем временем Скотт вел обычный образ жизни и даже закрутил мимолетный роман с Беатрис Данс, богатой замужней женщиной, с которой он познакомился в Эшвилле, Северная Каролина. Однако его и без того слабое здоровье еще более пошатнулось, поскольку он продолжал пить. Запись в «Гроссбухе» за апрель 1936 года – «Мне не о ком и не о чем заботиться» – подытоживает его отчаяние.

Машинопись (копия), 4 стр.

1307 Парк-авеню, Балтимор, Мэриленд

Говорил по телефону с доктором Мёрдоком[202]. Он полагает, что ты беспокоишься о том, что я беспокоюсь о тебе – если ты в состоянии уловить эту сложную мысль. Я всегда беспокоюсь о тебе и Скотти, когда тебя нет рядом со мной, но это просто особенность моего темперамента, к которой я давно привык. Это просто беспокойство ради беспокойства, не опирающееся ни на какую реальность. На самом деле меня очень радует мысль о том, что ты теперь в пределах слышимости, и я с нетерпением жду, когда ты окажешься еще ближе. Жизнь здесь вполне безмятежная. Я совершил одну из моих ошибок в суждениях, взявшись за пять взаимоисключающих предприятий: 1. рассказ в Post[203]; 2. второй рассказ для Red Book[204]; 3. забавное предложение от «Юнайтед Артистс» оживить какой-нибудь эпизод из биографии Челлини, чтобы помочь продвижению картины, выход которой неизбежен[205]; 4. идея постановки коротких пьес Ринга, которые только что вышли под редакцией Гилберта Селдеса[206]. Я думаю отсечь два последних пункта и заняться делом.