Иван на правах хозяина сварганил нажористую яичницу и разлил всем крепкого горячего чая, потом впервые увидел Витяя. Больше того, его увидел каждый присутствующий, Андрюша даже осторожно потыкал пальцем – болезненно, но палец всё еще проходил насквозь.

- Плотность у вас пока так себе, - заметил Андрюша.

- Зато плотность событий на уровне, - парировал Витяй. Обидно вновь становиться человеком лишь затем, чтоб как человек умереть.

Он подошел к зеркалу, и обнаружил себя вполне модным городским жителем в яркой футболке с принтом, джинсовых шортах с бахромой и коллекционных «адиках». Столичный пижон, как он есть. Зато не успел засрать шмотки за почти неделю в сельской местности. Тоже в какой-то степени достижение.

Иван долго вглядывался в него, сначала бросая взгляды искоса, пока готовил, потом за столом уже пристально, критически, даже зажёг лампу, чтоб рассмотреть получше. «Думает, небось, как у такого настоящего коммуниста мог затесаться в потомках такой я», - решил Витяй, но вслух ничего говорить не стал.

Теперь, когда его слышали и можно было наслаждаться общением, он вдруг наоборот замолчал, ушёл в себя.

Ехать решили на мотоцикле киношников. Андрюша подогнал его к самому крыльцу, Спирина укрыли брезентовым дождевиком и помогли перебраться в люльку. Гипс вымок еще вчера, за ночь засох заново, и уже мало походил на защищавший ногу панцирь, а вот на уродливую конечность какого-нибудь мутанта – вполне. Однако следователь не жаловался, как не жаловался на сломанные рёбра или общую слабость и головокружение. Ни одного слова не сказал и больной Иван, который сам выглядел бледным и слабым, и только лиловый полностью заплывший глаз дарил лицу краски. Периодически тянул руку ко лбу и тут же одёргивал Андрюша.

- Хороша компашка, - скептически бросил Витяй. – Неудержимые блин.

Андрюша вёл мотоцикл, за его спиной расположился Иван. Спирин наслаждался в люльке, только почему-то морщился на каждом ухабе, а Витяй пристроился на запаске, крепко вцепившись в спицы руками. Это было несравненно лучше, чем бежать следом за мотоциклом. Ехали очень медленно, то и дело застревая в грязи, тогда Иван слезал и принимался толкать. Витяй тоже слезал, на всякий случай, и пусть толкательной помощи от него ждать не приходилось, но весил ли он что-то и добавлял ли тяжести мотоциклу, определить было затруднительно. Ехали по самому краю грунтовки, там, где ещё осталась травяная обочина, всё остальное дорожное полотно превратилось в грязевое месиво.

Совсем скоро наткнулись на мотоцикл Ивана, который Генка выбросил из кузова. Иван мысленно поблагодарил себя за предусмотрительно взятый ключ, пересел на него, но ехал рядом, чтоб в случае чего вытолкать немощных товарищей. Поля залило капитально, вода стояла, как в болоте, и если дождь продлится ещё хотя бы двое суток, про урожай пшеницы можно забыть. Что со свеклой и другими культурами, которые наверняка начинали гнить прямо в полях, тоже большой вопрос.

На краю станицы остановились.

- Вы езжайте в колхозную усадьбу, узнайте, где Котёночкин, - Иван почти кричал, иначе было ничего не слышно, - но не встречайтесь с ним, если это возможно. Дождитесь меня. Я постараюсь недолго.

Это было разумным, ибо что вчера нашло на Панаса Дмитрича, только предстояло выяснить, а зачем он избил Андрюшу и случайно ли сбил Спирина, оставалось лишь предполагать, и самым подходящим кандидатом на беседу по душам был Иван.

- Ты сам куда? – спросил Спирин.

- Мне нужно увидеть Лиду. Я должен поговорить с ней. В крайнем случае высказаться, если она не захочет разговаривать.

- Я с тобой? – спросил Витяй.

- Лучше не надо, - отмахнулся Иван, и вот это было как-то даже обидно.

***

Возле парикмахерской стояла голубая легковушка, семьдесят второй ГАЗ, внутри сидел водитель, значит кто-то из шишек стрижётся. Никого в районе с таким авто Иван не знал. Он припарковал мотоцикл рядом и подошёл к большой стеклянной витрине. Внутри было сухо и тепло, комфортно и уютно, душевно и лампово, совсем не так, как под дождём снаружи.

В кресле Жоржа сидел неизвестный мужик, представительный, даже в зеркало смотрел с чувством собственного достоинства, заставляя отражение себя уважать. Очевидно, эта машина с водителем – его. Лида стригла предрика Горбушу. Тому и стричься было незачем, но видимо он вынужденно составлял компанию шишке или попросту подхалимничал. У Горбуши это выходило неосознанно и неумышленно, вполне естественно отражая саму натуру, так что осуждать его было решительно невозможно. Шишка пошутил какую-то шутку, Горбуша хохотнул, Жорж улыбнулся, Лида была серьёзна. И это она ещё Ивана не видела, а то бы вообще слепила вместо лица восковую маску.

Никаноров глубоко вдохнул и зашел внутрь.

На него обернулись все, не боясь отрезать лишнего или наоборот быть порезанными, глядя, как на существо из другого мира, холодного, голодного и страшного, как на какого-нибудь нищего, забредшего на королевский бал.

- Лида, привет, - сказал Иван. – Жорж, доброе утро. Василь Васильич, мое почтение. И вас, мужчина, - обратился он к незнакомцу, - хоть я и вижу впервые, но делаю это с нескрываемым удовольствием.

И он попытался изобразить на своем избитом лице удовольствие, что вышло с переменным успехом.

Солидный дядечка в некотором недоумении изогнул бровь, но спокойным тоном представился:

- Николай Константинович Байбаков.

- Тот самый, - добавил Горбуша.

На Ивана это не произвело впечатления, и предрика посмотрел на него осуждающе. «Тот самый» Байбаков повернулся обратно к зеркалу, и уже через отражение уточнил:

- Вы что-то хотели?

Единственное, чего Никанорову хотелось, это чтоб все они исчезли, все кроме Лиды, но озвучивать желание он предусмотрительно не стал.

- Мне нужно поговорить с Лидой, - твёрдо сказал он, потом понял, что всё происходящее выглядит несуразно, пусть этот Байбаков здесь и какой-то начальник, но Иван не обязан перед ним отчитываться о своих личных делах, поэтому повернулся к Лиде, и сказал теперь ей, - мне нужно с тобой поговорить.

Лида уже равняла виски Горбуше, совершенно не обращая внимания на Ивана, и стороннему наблюдателю могло показаться, что тот пришёл к какой-то совершенно другой Лиде, хоть её нигде и не видно.

- Мы уже обо всём поговорили, - холодно сказала она, не отвлекаясь от работы.

Они действительно поговорили, но неправильно, не так, бестолково, глупо и в плохих обстоятельствах, а ведь обстоятельства порой играют с людьми очень злую шутку, беспричинно ломают судьбы.

- Лида, ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю, - начал Иван.

- Он её любит, - подтвердил Байбакову Горбуша, с одной стороны посвящая начальство в суть разговора, а с другой, показывая себя в выигрышном свете, как владеющего обстановкой главу поселения.

- Как выяснилось, не только меня, - всё так же не глядя на Ивана, произнесла девушка.

Горбуша замолчал, не зная, что сказать. Этой информацией он не владел и уже обругал себя за неправильно выбранную стратегию в сложившейся ситуации. Но говорить что-то было нужно, и он попытался оседлать своего фирменного конька:

- В общем, вскрылись новые обстоятельства, в которых он…

- Спасибо, довольно! – перебил его Байбаков, и Василий Васильевич благодарно замолчал, избавленный от необходимости выкручиваться.

- Лида, послушай меня пожалуйста, - взмолился Иван. – У нас с ней ничего не было, и быть не могло. Да, в школе было по-другому, но с тех пор прошло шесть лет, у каждого из нас своя жизнь, и лично я не собираюсь тащить в неё прошлое. Я люблю тебя и только тебя, я хочу на тебе жениться, я готов это сделать завтра. Да что там завтра – сегодня!

Лида впервые посмотрела на него. Взгляд холодный, но там, внутри он читал, что ей очень хочется ему поверить.

- Другая женщина у тебя дома ночью, голая, тянет к тебе руки. Женщина, которую ты любил, и возможно, не перестал, даже если не признаёшься себе. И мне совершенно непонятно, как еще я могу понять и отреагировать на эту ситуацию, которую видела собственными глазами, и о которой она сказала мне ещё вечером, в кино?