- Я тут набросал коротко, - показал Порошин на папку. – Вы, конечно, и сами справитесь, но, когда в сжатые сроки, не стыдно будет и взять кое-что за основу.

«Сжатые сроки – сжатые сфинктеры» - так любил говорить один из председателей колхозов, с которым Маврину доводилось когда-то работать. Фамилия председателя забылась, а выражение – нет.

- Да уж, придётся готовиться, - задумчиво произнес он. – Давайте, конечно, буду признателен.

В это время в кабинет заглянул его тёзка, режиссёр Подкова.

- Прошу меня извинить, - уверенно, как к себе, зашёл в помещение ростовский режиссер, - но я со вчерашнего вечера нигде не могу найти своего оператора. Такой маленький, но уже перспективный кинодеятель, вам не попадался?

- Тоже пропал? – вздохнул Маврин.

- А что, простите, означает ваше неброское «тоже»? – ухватился за реплику секретаря Подкова. – Или вы про трупы? Думаете, Корвалёлика убили? Мне он ещё нужен живым.

- Боже упаси, - произнес Маврин. – Никто не думает, что вашего оператора убили…

- А что? Сам тогда? Суицид? – жонглировал версиями Подкова. – Молодой ведь, жить и жить ещё. Творить и творить. В конце концов, важнейшим из искусств для нас является…

- Хватит вам, - отмахнулся от него Маврин. – Не о том толкуем. Куда-то делся первый секретарь райкома, товарищ Берков.

- Да вы что? – искренне удивился Подкова. – Тот самый Берков? Очень фактурный товарищ. Такой, знаете ли, типаж, сугубо чванливый и немного отталкивающий. Для киноролей, разумеется. В жизни он наверняка гораздо более другой. Может быть, чаю? – переменил тему разговора режиссёр.

Вообще, он украл реплику хозяина кабинета, ведь так заведено, что предложение всегда следует от принимающей стороны, ибо именно ей обеспечивать чаепитие.

- Я собирался немного поработать над речью, раз уж так случилось, что товарищ первый секретарь может и не найтись до торжественного собрания…

- Это замечательно! – обрадовался Подкова. – Я вам помогу. Поставим дикцию, подберём правильные реплики, усилим подтекст!

- Какой подтекст? – с сомнением уточнил Маврин. – На собраниях я привык говорить без подтекста. Прямо.

- Тогда распрямим. Не вижу в этом проблемы, - кивнул Подкова, усаживаясь в кресло. – Ваша речь в кинохронике будет звучать великолепно. Если, конечно, этот паршивец Андрюша найдется, ибо кинокамеру он с собой утащил. Так что там с чаем?

Что там с чаем, Маврин ответить не успел, ибо в дверях появился предрика Горбуша. Василий Васильевич, увидев, что Маврин не один, собирался было так же незаметно ретироваться, но на его беду Семён Семенович его заметил.

- Слушаю вас, Василь Васильч, - махнул рукой он, - заходите. Мы как раз о вас разговаривали.

- Правда? – смутился Горбуша и спрятал голову в плечи, вжал что есть сил, на автомате применив тренированное годами умение.

- Разумеется, - подхватил Подкова. – Вы – председатель районного исполнительного комитета партии, личность весьма примечательная, хоть и пытаетесь всеми доступными способами скромничать, но мы вас выведем на чистую воду. В смысле на голубой экран. Покажем по телевизору, на всю страну прогремите. Что думаете?

Подкова растерялся. Греметь на всю страну отчаянно не хотелось. Но его спрашивали – нужно отвечать. Но тут как бы не оплошать, всё-таки Маврин не Берков, он постоянно требует собственного мнения, ему не очень нравилось, когда Горбуша говорил то, что, как тому казалось, хотел бы услышать второй секретарь. Молчание затягивалось, нужно было сказать хоть что-нибудь.

- Да, - выдавил из себя Василий Васильевич, - определённо.

- Ну и славно, - добродушно рассмеялся Подкова.

- А чего пришли-то? - спохватился Маврин.

Подкова опять задумался, подбирая подходящее вступление.

- Да я это, - решил зайти с нейтральных формулировок Горбуша, - мимо шёл, а дверь открыта, ну я и…

- Что ж, - ответил Маврин, - присаживайтесь. Чаю?

- Не откажусь, - пожал плечами Горбуша, прислоняя портфель к подлокотнику дивана. Сидя он стал гораздо смелее и вдруг перешел к сути. – В общем, Семён Семенович, на самом деле я пришел не совсем просто так, я поговорить хотел, но вижу, что у вас гости, поэтому, наверное, зайду попозже.

- В другой раз? – улыбнулся Маврин. Его забавлял нерешительный предрика, который и сейчас был верен себе – нужно было усесться на диван, чтоб сказать, что он, пожалуй, пойдет.

- В другой раз не получится. Дело-то срочное. Просто попозже.

- Вы не хотите говорить при мне? – догадался Подкова. – Так я могу выйти.

- Да, если вы не хотите говорить при нём, он может выйти, - подтвердил Маврин.

- Да нет, ну что вы, - покраснел предрика. – Могу говорить и при нём, и при ещё ком-нибудь. Можете позвать, если нужно.

Василий Васильевич понимал, что его занесло, но никак не мог остановиться. Ощущал, что городит какую-то ересь, но разволновавшись, не в полной мере себя контролировал.

- Кого позвать? – недоумевая спросил Маврин.

Горбуша совсем смутился.

- Никого. Наверное…

Некоторое время молчали.

- Не волнуйтесь вы так, Василий Васильевич, товарищ Подкова – наш человек, член партии.

Маврин повернулся к Подкове.

- Вы ведь коммунист?

- Почти, - уклончиво ответил режиссёр.

- Ну вот, видите - почти коммунист, - продолжил Маврин. – Так что можете говорить без утайки.

- В общем, звонил Швыдько, вы его знаете, наш хирург. Он ведь мой одноклассник, вместе математику прогуливали…

- Ага, ясно, ясно, - перебил его Маврин, - и что Швыдько?

- Простите, - шумно выдохнул Горбуша и покосился на Подкову. – В общем, к нему вчера поступил ихний этот, оператор который, в плачевном состоянии, в том смысле, что с окровавленной мордой лица, как будто его по асфальту ей немного возили. Немного, но тщательно.

- Да вы что?! – воскликнул Подкова, но увидев предостерегающий взгляд Маврина, замолчал.

- Так вот пока Швыдько его зашивал, тот только и делал, что возмущался, не стесняясь в выражениях, нашим станичным гостеприимством.

- А кто его так? – вновь не выдержал Подкова. – Что с ним случилось? Где он был? А сейчас он в больнице? Я немедленно отправляюсь туда, проведать. Бедняга…

- Не торопитесь, - посмотрел на него Горбуша. – Вашего оператора уже нет.

- В смысле нет? – ошалело смотрел на него Подкова, и теперь это совсем не походило на его весёлые шуточки пятиминутной давности. – Он… всё-таки умер что ли?

- Пропал, - скорбно, но одновременно торжественно сообщил Горбуша.

- Как пропал? – перестал понимать происходящее Подкова. – Его выписали или он из палаты сбежал? Наверное, мне всё-таки нужно посетить больницу. От вас мало чего добьёшься.

- И еще Швыдько сказал, что молодой киноработник выглядел каким-то странным, говорил всякое разное, точно человек не вполне находящийся в своем уме…

- А вас бы по мордасам отходить, немного, но тщательно, вы бы излучали спокойствие и оптимизм? – чересчур резко спросил Подкова.

- Меня не за что, - смиренно ответил Горбуша, стараясь не развивать тему собственного возможного мордобоя.

В это время на столе Маврина зазвонил телефон.

- Да, - взял трубку секретарь. – Да, у меня. Дать ему трубку? Ага, ясно, хорошо.

Маврин посмотрел на Подкову.

- Вам звонили из Ростова, с киностудии. Но почему-то постеснялись соединять в моем кабинете, дело какое-то деликатное. У нас налево в самом конце коридора коммутатор, там что-то вроде переговорной с аппаратом. Вас ждут.

Подкова в недоумении посмотрел на Маврина, после на Горбушу, затем вспомнил.

- Ах, да, я же позавчера с попутной машиной отправлял плёнку на проявку, первую часть кинохроники. Неужели попортили в пути? Что ж, прошу меня извинить…

И Подкова вышел из кабинета.

Горбуша с необычайной шустростью оказался рядом с Мавриным и заговорил быстро, но очень тихо, словно боясь, чтоб сведения не стали достоянием хоть чьих-нибудь ушей, кроме второго секретаря райкома.