– Господа и дамы, на этом всё! – твёрдо сказал он с крыльца здания, глядя на журналистов, тянущих микрофоны. – Пойдёмте, Игнатий Николаевич.

Корчинский развернулся и вошёл в отдел степенно, по‑царски, хотя и был князем.

Я проник внутрь вместе с ним и проговорил, очутившись в тёплом холле, показавшимся мне уютный после промозглой серости, царящей на улице:

– Выматывающее мероприятие. Я последний раз так долго изображал радостную улыбку на своей свадьбе.

Аристократ улыбнулся, поправил рукав красного пиджака и проговорил:

– Зверев, вас ещё ожидает важная встреча…

– Ежели я не передохну, то это встреча будет с апостолом Петром у дверей Рая, – проговорил я, прислушиваясь к своему организму.

Тот шептал мне, что такая жизнь ему опротивела: беготня по городу, драка с де Туром, беспокойная ночь, а еды – с гулькин хрен. И в чём‑то он был прав.

– Ладно, у вас есть четверть часа, а я пока поговорю с полковником Барсовым, – произнёс князь, миновал проходную и стал подниматься по чёрной кованной лестнице.

А я решил опустошить мочевой пузырь и воспользовался туалетом для визитёров, после чего вернулся в холл и купил в вендинговом автомате шоколадку. Уселся в потрёпанное кресло, которое словно коты драли, развернул обёртку и тотчас увидел вошедшую в здание рыжую кудряшку Евгению Котову, облачённую в мешковатый спортивный трикотажный костюм, украшенный мокрыми пятнами. На улице до сих пор капало с крыш.

– Доброе утро! – приподнято поздоровался я с ней, с наслаждением откусив от шоколадки приличный кусок.

– Здравствуйте, – хмуро проговорила она и подошла, оставляя на полу с потрескавшейся плиткой мокрые следы.

– А ты чего такая грустная? Тебя не наградили?

– Наградили.

– Мало дали?

– Нормально дали, – проронила она, уселась рядом на другое кресло и прямо посмотрела на меня: – Игнатий Николаевич, вы ничего не знаете? Вам не сказали?

– Что не сказали? – напрягся я, замерев с шоколадкой у рта.

– Шмидт застрелил Юрова во время ссоры, но первым вроде бы стрелял капитан.

– А‑а‑а, вот оно что! Я‑то думал нечто серьёзное стряслось.

– Как можно быть таким жестоким⁈ – ахнула она, вспоров моё лицо потрясённым взглядом. У неё аж дыхание перехватило, а брови взлетели выше чёлки.

Я вздохнул, доел шоколадку, смял обёртку и ловко забросил её в мусорное ведро, а затем вытер носовым платком пальцы и медленно, спокойно начал объяснять, как маленькой девочке:

– Евгения, пойми меня правильно, Шмидт и Юров – мои враги. Я не могу их жалеть.

– Человек умер, – шмыгнула Котова носом и опустила взгляд. – Капитан… капитан точно никогда не хотел вашей смерти.

– Очень сомнительное утверждение. Жаль, ты не видела, как он радовался, когда меня привезли в отдел. Юров страстно хотел увидеть меня за решёткой. А ты представляешь, что такое тюрьма для человека моего возраста? Я бы оттуда не вышел, меня бы вынесли ногами вперёд под грустную музыку и рыдания тюремщиков, потерявших самого обаятельного узника. Но я тебя понимаю, вы с капитаном много лет работали бок о бок, и ты не возненавидела его даже после того, как он шантажировал тебя, застав за поисками де Тура.

Котова нахмурилась, пожевала губы и тяжело произнесла, посмотрев на меня грустными глазами:

– Мудрый вы человек, Игнатий Николаевич. И слово своё держите. Я ведь получила первую медаль за всё время работы в тринадцатом отделе, а ведь, по сути, ничего не сделала, лишь пыталась помочь вам.

– Какие твои годы? Получишь ещё вагон медалей и тележку орденов.

– Может быть, но не в ближайшее время, – ссутулилась она, скорбно глянув на поблескивающие на плитке разводы от её кроссовок. – Я решила взять бессрочный отпуск. Хочу обдумать всё, развеяться… Нужна ли мне вообще работа в тринадцатом отделе?

Евгения перевела на меня взгляд, склонив голову к плечу, словно ждала мудрый совет. А я не люблю раздавать советы, тем самым беря на себя часть ответственности за то или иное решение.

– Только ты сама можешь это понять, – дипломатично сказал я и заметил появившегося на лестнице князя, что‑то напевающего себе под нос. – Извини, Евгения, надо ехать. Меня кое‑кто ждёт.

– Кто же? – вяло полюбопытствовала она.

– Ничего серьёзного. Император, кажется…

– Да вы шутите⁈ – вытаращилась Котова.

– Игнатий Николаевич, пойдёмте, государь не любит ждать, – бодро произнёс подошедший Корчинский, проведя двумя пальцами по бородке‑эспаньолке.

Рыжулька ошеломлённо сглотнула, проводив меня пропитанным шоком взором. У неё даже нижняя челюсть слегка отвисла.

Мы с князем вышли вон и уселись в роскошный бронированный «мерседес». Тот поехал в сторону Царского Села, где раскинулся Александровский дворец.

– Ваша светлость, а почему мне не рассказали о смерти Юрова? И что теперь со Шмидтом?

– Я запамятовал о такой мелочи, – усмехнулся Корчинский, достав из двери стеклянную бутылочку минералки. – Пусть следователи разбираются, что там приключилось. А вы, дорогой Зверев, лучше подумайте о себе. Вас ждёт встреча с самим императором.

Пфф, да я этих императоров видел чаще, чем хороших людей.

Однако всё же сделал вид, что да, мысленно готовлюсь к этой эпохальной встрече. Впрочем, она и вправду может круто изменить мою здешнюю жизнь. Надо выжать из неё максимум.

– Ваша светлость, позвольте включить радио? – пророкотал лысый здоровяк из‑за руля.

– Боже, он живой, а я думал, что робот какой‑то, – иронично прошептал я, глядя на выбритого до синевы шофера, разменявшего четвёртый десяток лет.

Он живо напоминал широкоплечего огра, наряженного в классический чёрный костюм. Одежда трещала по швам, распираемая мышцами.

А уж про лицо водителя и говорить нечего… Природа грубыми мазками создала широкий рот, нос с горбинкой от перелома и пару круглых злых глаз. И почему‑то особенно недружелюбно они смотрели именно на меня, словно когда‑то давно Зверев перешёл ему дорогу. Я‑то точно не помню этого огра.

– Включай, – разрешил Корчинский и налил минеральную воду в стакан, извлечённый из специальной секции в двери машины.

– Благодарю, – пробасил шофер и ткнул толстым пальцем в магнитолу.

Тут же из динамиков вылетел менторский женский голос:

– … Итак, приступаем, дорогие слушатели. Слово доктор на английской вместе с неопределённым артиклем будет звучать э доктор, профессор – э профессор.

– Несложный язык, – хмыкнул я, криво улыбнувшись.

Водитель переключил волну, и заиграла лёгкая расслабляющая музыка, которая вместе с урчанием мотора навевала дремоту.

Князь даже на миг прикрыл глаза, а потом сделал несколько глотков из стакана и едва не облился, когда в его пиджаке раздался звук, удивительно напоминающий бой кремлёвских курантов.

Он поспешно вытащил телефон, открыл пришедшее сообщение и досадливо дёрнул щекой.

– День начинается весело. Грядёт массовое открытие блуждающих проходов. Филимон, не гони так. На этой дороге частенько открываются проходы.

– Слушаюсь, ваша светлость! – гаркнул водитель и плавно нажал на тормоз.

Мчащийся, как чёрная стрела, «мерседес» начал замедляться. Деревья справа и слева перестали мелькать, как сумасшедшие, а разметка на пустой пригородной дороги стала чётче.

И тут вдруг глазастый князь выпалил, вскинув руку:

– Проход! Сворачивай!

Филимон крутанул руль и вдавить педаль тормоза в самый пол, едва не проломив его. Машину бросило в сторону, завизжали покрышки. В нос ударил запах жжёной резины.

Меня словно пушинку швырнуло на дверь. Спину пронзила боль, а в голову едва не угодила бутылка минералки, вылетевшая из пальцев князя, раззявившего рот в безмолвном вопле.

Корчинский обеими руками ухватился за ручку двери, втянув голову в плечи.

– Падаем! – ввинтился в уши крик шофера.

День сменился ночью.

Машина же действительно куда‑то полетела. Раздался жалобный треск досок, хруст битого стекла. Едкий химический чёрный дым напрочь затянул салон, выедая глаза. Снова прокатился звук ломающейся древесины, и опять, опять, будто автомобиль стал пушечным ядром, пробивающим перегородки фрегата.