Она фыркнула.

— Она Вам не поверит. Нищему оборванцу.

— Даже если и не поверит, — сказал я мягко, — то будет очень, очень раздражена. И тогда Вам, фрейлейн фон Штернау, точно не сдобровать. Вашему дому — тоже.

Что-то дрогнуло в её взгляде. Расчёт? Страх? Ярость боролась с инстинктом самосохранения. Инстинкт победил. Пальцы разжались, оттолкнув меня от себя, будто я был чем-то заразным.

— Живи, червь. Пока можешь.

Она уже делала резкий разворот, чтобы уйти, но я не удержался.

— А Вы тоже будете в Академии Маркатис? — спросил я с самой невинной, почти дружеской улыбкой.

Элизабет обернулась в последний раз. Вся её фигура выражала леденящее презрение. Она не сказала ни слова. Просто подняла руку и отчётливо, на глазах у замершего в ужасе приказчика, показала мне знакомый во всех мирах жест — поднятый средний палец.

— Лучше тебе на глаза не попадаться, — прошипела она, — когда я официально стану его фавориткой!

Дверь ателье захлопнулась с таким грохотом, что зазвенели хрустальные подвески люстры.

Я прислонился к стойке, закрыл лицо руками и просто задрожал. Беззвучный смех сотрясал всё тело, слеза проступила на глазу. Сука. Дайте мне ручку и бумагу. Я прямо сейчас, сию секунду, хочу написать её отцу, графу Штернау: «Ваше прошение рассмотрено. Одобряю. Жду вашу дочь в своей комнате. С наилучшими пожеланиями, Ваш будущий… ну, Вы поняли».

Я стоял, трясясь от беззвучных спазмов, перехватывая воздух, когда из-за стойки вышла Лана, держа в руках тот самый вишнёвый камзол.

— Сколько тебя можно ждать⁈ — она возмущённо упёрла руку в бок. — Иди уже мерять! Чего ты тут ржёшь, как конь?

Из-за неё появилась Малина. Она равнодушно осмотрела мою счастливую физиономию и произнесла мёртвым голосом:

— Потолстела наверное, вот ему и смешно.

Лана тут же метнула в сестру взгляд, способный испепелить бастион, но Малина лишь пожала плечами, будто констатировала погоду. Я, всё ещё давясь смехом, просто махнул рукой, не в силах выговорить ни слова, и поплёлся за Ланой в примерочную, чувствуя, что этот день уже можно считать эпически удавшимся.

Войдя в примерочную — маленькую, обитые тёмным бархатом комнатку с огромным трёхстворчатым зеркалом — я наконец перевёл дух. Лана повесила вишнёвый камзол на крючок и обернулась ко мне, всё ещё с лёгкой досадой в глазах.

Я решил сыграть в простодушие. Прикинувшись слегка заинтересованным, но не более того, я спросил, глядя на дверь, за которой скрылась Элизабет:

— А кто это был? Такая… яркая особа.

Лана замерла. Её пальцы, поправлявшие складки на камзоле, остановились. Она медленно подняла на меня взгляд. В её алых глазах вспыхнула мгновенная, холодная искорка.

— Понравилась? — спросила она ровным, слишком ровным голосом. В нём не было ни капли тепла.

Я сделал вид, что смутился, и пожал плечами, стараясь изобразить лёгкое недоумение.

— Нет. Просто показалась очень высокомерной. Сразу видно — из тех, кто любит задирать нос.

Напряжение в плечах Ланы слегка спало, но взгляд оставался острым.

— Это никто, — отрезала она, снова поворачиваясь к одежде. — Элизабет фон Штернау. Просто очередная швабра, которая возомнила себя особой из-за того, что её дом немного поднялся на волне после нашей… победы. — Она произнесла последнее слово с лёгким, едва уловимым сарказмом. — Надо будет поговорить с отцом. Насчёт их дома. Пусть знает своё место.

Она произнесла это задумчиво, будто составляла мысленный список дел: «Заказать новые платья, проверить отчёты управляющего, прижать род Штернау».

И тут раздался тяжёлый, глубокий вздох. Малина. Она стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку, её руки были скрещены на груди. Она смотрела не на Лану, не на одежду. Её алые, слегка прищуренные глаза были прикованы… ко мне. А точнее, к моим губам. Её взгляд был интенсивным, изучающим.

Этот взгляд, такой пристальный и безмолвный, заставил меня замолчать. Лана, почувствовав паузу, обернулась и последовала за взглядом сестры. На её лице промелькнуло лёгкое раздражение.

— Малина. — позвала она отчётливо. — Ты нам не мешаешь.

Малина медленно перевела глаза на сестру. Ни тени смущения.

— Мешаю? Прости. Просто думала, — её голос был плоским. Она отвела взгляд, но я поймал последний, быстрый, скользящий взгляд, снова направленный в мою сторону, прежде чем она развернулась и вышла в торговый зал, оставив нас в тишине примерочной.

Лана хмыкнула, снова повернувшись ко мне, но в её взгляде теперь читалась не только ревность к незнакомке, но и лёгкая, привычная досада на странную сестру. Она потянулась за камзолом.

— Ладно, хватит о всяком сброде. Примеряй. И постарайся не выглядеть так, будто тебя ведут на плаху.

Карета миновала последние городские постройки, и мы въехали в земли, безраздельно принадлежавшие дому Бладов. Это был уже не ландшафт, а демонстрация силы. Пространство было подчинено идеальному порядку: ровные, как по линейке, аллеи обглоданных морозом лип, бесконечные виноградники, уложенные на зиму аккуратными рядами, поля, подстриженные так, что ни один стебель не смел выбиться. Всё говорило о контроле. Абсолютном, железном, лишённом всякой природной случайности.

И в центре этого идеально вымеренного царства, на вершине пологого холма, стояло поместье. Оно не стремилось быть красивым или уютным. Оно было грозным. Мрачный, почти чёрный камень, башни с узкими, как бойницы, окнами, высокие стены, лишённые каких-либо украшений, кроме брутальных, кованных из того же чёрного металла гербов. Это была не усадьба, а цитадель.

Ворота открылись беззвучно, пропустив нас во внутренний двор, вымощенный тем же угрюмым камнем. Карета остановилась. И тут же, словно из тени самих стен, материализовались они.

Слуги в чёрных с алым подбоем ливреях замерли по стойке «смирно» вдоль пути к тяжелым дубовым дверям. Рядом с дверьми, неподвижный как изваяние, стоял дворецкий. А перед ними, на самой верхней ступеньке, стоял он.

Каин Блад.

Он был без плаща, в тёмном, строгом камзоле, облегающем его всё ещё мощную, подтянутую фигуру. Алые глаза, те же, что и у Ланы, но лишённые её огня, а наполненные холодной, оценивающей мудростью, медленно скользнули по карете, по выходящей Лане, по зевающей Малине… и остановились на мне.

Я вышел последним. Встречающий взгляд не был открыто враждебным. Это было хуже. Это была полная, тотальная неудовлетворённость. Как если бы на званый ужин вместо ожидаемого редкого вина принесли дешёвый, сомнительный сидр. В его глазах не было ненависти, было разочарование. И презрение.

Он не сказал ни слова приветствия. Лишь слегка кивнул в ответ на быстрый, взволнованный поцелуй Ланы в щеку. Малина прошла мимо него, как мимо ещё одной колонны. А когда я поднялся по ступеням, Каин просто развернулся и, не удостоив меня ни взгляда, ни жеста, пошёл внутрь. Дворецкий открыл дверь. Мы вошли.

Нас не повели в гостевые покои. Не предложили отдохнуть. Нас сразу, церемонной молчаливой процессией, провели в обеденный зал.

Это был зал для устрашения. Длинный, как туннель, дубовый стол, способный усадить полсотни человек, сейчас был накрыт лишь на четверых. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, откуда смотрели мрачные фрески с батальными сценами. Горели массивные серебряные канделябры, но их свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Пахло воском, старым деревом и влажным камнем.

Меня без слов посадили рядом с Ланой. Напротив устроилась Малина. Во главе стола, в массивном кресле, похожем на трон, восседал Каин.

Еду начали подавать немедленно. Блюда были роскошными, сложными, но на вкус — словно пеплом. Суп-пюре из чего-то диковинного, паштеты, запеченная дичь в соусе из трюфелей. Идиллия благородного семейного ужина, если бы не ледяная тишина, нарушаемая лишь звоном серебряных приборов.

И тогда Каин отложил нож и вилку. Звук был негромким, но в тишине зала он прозвучал как удар гонга.