Это был сигнал.

Тишину питомника разорвал рёв. Не просто рык или шипение — это был хор чистого, неконтролируемого безумия. Когти заскрежетали по металлу с удесятерённой яростью. Туша Лютого, огромного клыкастого зверя, с разбегу ударила в прутья своей клетки, от которых пошла трещина. Даже медведь, чьи глаза пылали синим адом, с тихим, леденящим душу рыком начал методично, с нечеловеческой силой раскачивать массивную решётку.

Они не пытались сбежать от чего-то. Они пытались вырваться к чему-то. Или… вырвались из себя.

У меня перехватило дыхание. Не от страха, хотя он сжимал горло холодной рукой. От осознания. Это не было случайностью. Это было спланированным, одновременным… срывом. Что-то щёлкнуло в их сознании, что-то, что заставило их забыть обо всём — о страхе, о привычке, даже о собственной природе — оставив только слепую, разрушительную ярость, подогреваемую синим огнём в глазах.

Я стоял, прижавшись спиной к стеллажу, с бесполезным сканером в руке, и смотрел, как рушится знакомый, вонючий, но понятный мир Питомника, уступая место нарастающему хаосу.

Первое существо — клыкастый уродец на шести тонких лапах — ринулось на меня, издавая пронзительный визг. Я отпрыгнул в сторону, его когти лишь черкнули по каменному полу, высекая снопы искр. Следом за ним бросилось нечто чешуйчатое, разевая пасть с рядами игольчатых зубов.

«Холод!» — пронеслось в голове, и я инстинктивно выбросил вперёд руку. Из ладони с хрустящим звуком рванулась волна инея, а в воздухе мгновенно выросла неровная, но плотная стена льда. Когти и зубы впились в неё, замедляясь, но не останавливаясь. Трещины поползли по поверхности.

Их было слишком много. Каждая клетка, каждый вольер извергал наружу обезумевшее создание. Рёв, скрежет, топот — всё слилось в оглушительный гул. Я отступал, отстреливаясь короткими ледяными шипами, сковывая лапы, но это лишь раздражало их. Я оказался загнан в угол, спиной к массивным полкам с инструментами. Пути к двери были перекрыты кольцом тварей, чьи глаза пылали той же синей безумной яростью.

И тогда он появился. Белый медведь в костяных доспехах. Его массивная туша, казалось, не шла, а плыла сквозь хаос, отбрасывая более мелких тварей в сторону. Его синие глаза-прожекторы были прикованы ко мне. Он не спешил. В его движениях была та же методичная, безжалостная ярость.

Я вжался в стену, отчаянно пытаясь собрать остатки сил для мощного защитного барьера. Нужен был купол, непробиваемая сфера изо льда. Я сосредоточился, чувствуя, как магический холод концентрируется в груди, готовый излиться наружу…

И тут в груди что-то дёрнулось. Не больно. Глухо и пусто, как будто сердце на секунду замерло, а вместо него внутри лопнул пузырь ледяного воздуха. Заклинание, уже сформированное в мыслях, рассыпалось, не дойдя до губ. Ни звука, ни жеста. Пустота.

Вместо этого я почувствовал, как холод изнутри начинает быстро разливаться по телу. Не магический инструмент, а нечто иное. Будто моя собственная кровь превращалась в ледяную жижу. Дыхание захватило. Мышцы свела судорога. Я не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Только смотреть, как кожа на моих руках, начиная с пальцев, покрывается тонким, молочно-мутным слоем инея, который мгновенно нарастает, превращаясь в прозрачный, твёрдый лёд.

Это было не заклинание. Это было что-то вроде… рефлекса. Отчаянной, инстинктивной защиты организма, который решил, что лучший способ выжить — превратиться в лёд самому.

Лёд полз по шее, щёкам, закрывал глаза. Последнее, что я увидел перед тем, как мир погрузился в мутную белую пелену, — это огромная лапа белого медведя, занесённая для удара. Она обрушилась на меня с силой, способной переломить стальную балку.

Раздался оглушительный, звонкий удар, будто гигантский колокол. Но не было боли, не было хруста костей.

Было лишь глухое, резонирующее бд-дынь! по ледяному панцирю. Когти скользнули по гладкой поверхности, не оставив и царапины.

Моё сознание, уже наполовину отключённое холодом, не выдержало этого последнего удара-спасения. Оно оборвалось, как нить, и я погрузился в беспробудную, ледяную тьму, заточённый в собственном, непостижимым образом созданном коконе, под аккомпанемент безумного рева тварей, бьющихся о непробиваемую оболочку.

Синие, безумные глаза тварей ещё несколько мгновений пылали ненавистью, уставившись на ледяную глыбу, в которой застыл я. Когти царапали поверхность, зубы скрежетали, пытаясь вгрызться в холодную твердь. Но лед, рождённый не заклинанием, а каким-то глубинным, отчаянным инстинктом самого моего существа, оказался прочнее стали. Он не трескался, не поддавался. Он просто был. Непреодолимым, холодным, чуждым барьером.

Бешеный азарт разрушения в их воспалённых сознаниях наткнулся на невозможность. Как хищники, сломавшие зубы о скалу, они отступили. Рык медведя, полный ярости и разочарования, сотряс воздух. Он ещё раз ударил по ледяному саркофагу — тот лишь глухо отозвался, не дрогнув.

Их внимание, подогреваемое той самой синей чумой, что горела в их взглядах, переключилось. Стена. Дверь. Решётки. Свобода.

С новым, ещё более яростным рёвом они ринулись прочь, отшвыривая друг друга. Массивный Лютый с разбегу врезался в укреплённую дубовую дверь питомника. Раздался сухой, ужасающий треск — не дверь сломалась первой, а магические руны сдерживания, выжженные по её периметру. Они вспыхнули ослепительно-багровым светом и погасли, рассыпавшись на искры. Без их поддержки дерево не выдержало и следующего удара — дверь вывернуло внутрь, сорвавшись с петель.

Другие существа, помельче, но не менее свирепые, атаковали стены, в которых были вмурованы кристаллы-стабилизаторы барьеров. Звук ломающейся магии напоминал хруст льда и звон бьющегося стекла одновременно. Каждая вспышка угасающего защитного поля освещала дикую орду, вырывающуюся на волю — в коридоры академии, а оттуда — кто знает куда.

А я… я оставался в центре этого разрушенного ада. Погружённый в лед и в беспробудный, неестественно крепкий сон. Не было сновидений. Не было боли. Не было даже холода — я и был этим холодом. Лишь далёкий, приглушённый грохот, будто доносящийся из-за толстой стены, и смутное ощущение падения в бесконечную, тёмную и тихую глубину. Последним островком сознания, прежде чем оно полностью угасло, была мысль, похожая на ледяной осколок: «Что я наделал?..» Но и она быстро растаяла в наступающей пустоте.

Воздух здесь был не воздухом, а густой, неподвижной субстанцией, лишённой запаха, температуры и жизни. Пыль, вечная и мелкая, как пепел, медленно оседала на руины. Замок был похож на сломанный зуб, торчащий из мёртвой челюсти земли. Башни обрушились, стены почернели от древнего, невидимого пламени, а в провалах окон и арок зияла только пустота.

Из-под груды резного камня выбралась девушка. Её волосы, белоснежные с лёгким, словно подёрнутым инеем, синеватым отливом, спутанно падали на плечи. Лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — цвета зимнего озера, светлые, ледяные, с расширенными зрачками, полными боли и невероятной концентрации. Она опиралась на обломок колонны, её тело содрогалось от каждого движения. Одежда — лёгкое, когда-то изящное платье — была порвана и покрыта серой пылью и тёмными, почти чёрными пятнами, похожими на запекшуюся кровь.

— Я должна… — её голос был хриплым шёпотом, разрывающим гнетущую тишину. — Я нужна… ему…

Она оттолкнулась от камня и пошла. Не побежала — побежать в её состоянии было невозможно. Она плелась, спотыкаясь о щебень, оставляя за собой неровную борозду в пыли. Каждый шаг давался ценой сжатых зубов и вспышки боли в глазах. Она оторвалась от руин, вышла на открытое пространство — бескрайнюю, плоскую равнину, усеянную обломками скал, похожими на кости древних исполинов. Ни звука. Ни ветерка. Ни намёка на что-то живое.

Девушка остановилась. Её грудь болезненно вздымалась. Она подняла руки — тонкие, изящные, с длинными пальцами, на которых теперь дрожали магические прожилки синего света. Она не произносила заклинаний. Заклинания были для миров с воздухом и законами. Здесь она говорила с самой тканью междумирья, приказывала ей, разрывала её силой чистой, исступлённой воли.