Проблема была устранена. Вернее, её симптом. Огромное паразитическое растение, выросшее из глубин под императорским дворцом, иссохло и умерло. Его корни, пронизывавшие половину центральных кварталов, превратились в ломкие, безвожные щепки, которые рабочие и маги сейчас выкорчёвывали и сжигали на гигантских кострах. Запах стоял специфический — гарь, озон и сладковатая вонь гниющей плоти, но это был запах победы. По крайней мере, так объявили глашатаи.

Но культисты, те десять в подземелье, были лишь исполнителями. Архитекторы, те, кто знал, как ослабить реперные точки и провести ритуал, оставались в тени. Их не нашли. Они растворились в хаосе, который сами же и создали, словно рыбы в мутной воде. И главный вопрос, который висел в воздухе гуще дыма от костров, был: кто внутри системы позволил им это сделать? Кто дал карты, кто отвел глаза страже, кто знал расписание смен и слабые места в обороне? Шёпот в уцелевших тавернах и на кухнях богатых домов называл разные имена: недовольные аристократы, коррумпированные офицеры, тайные агенты соседних держав.

И была ещё одна загадка, поменьше, но от того не менее тревожная для тех, кто думал. Цель. Общепринятая версия, которую немедленно запустили имперские газетчики, была проста и понятна: «Культ желал уничтожить символ имперской власти — императорскую семью, посеяв хаос и ужас». Звучало логично. Вот только… они не особо и старались до этой семьи добраться. Ни одной настоящей, масштабной атаки на покои, ни попытки прорваться к тронному залу во время пика хаоса. Их ритуал был сосредоточен глубоко под землёй, на питании и росте. Словно им был нужен не политический переворот, а сам хаос как таковой. Как цель. Как удобрение для чего-то другого. Эта мысль вызывала холодок в животе, но её предпочитали не озвучивать. Проще было верить в злодеев-фанатиков.

Блады вышли из этой истории героями. Летающая армада герцога Каина эффективно, с почти хирургической точностью, выжгла основные узлы сопротивления корней на поверхности, предотвратив распространение заразы на жилые кварталы. Их действия были стремительными, демонстративными и вовремя подоспевшими. В официальных сводках их называли «верными защитниками империи в час тяжких испытаний». Герцогу, вернувшемуся на «Алом Громовержце», была выражена личная благодарность императора (тот, кстати, вернулся с баррикады невредимым, лишь уставшим). Политический капитал дома Блад вырос неимоверно. Их требование о возвращении Роберта теперь звучало не как каприз, а как справедливая претензия благодетелей, чьё доверие было обмануто.

А я…

А меня, чьё неконтролируемое вмешательство в самом сердце угрозы фактически и переломило ситуацию, каким-то хренам снова заперли в комнате.

Той же самой. С теми же шёлковыми шторами, позолоченной лепниной и видом на теперь уже дымящиеся, но спокойные сады. Дверь закрылась с тем же мягким, но неумолимым щелчком. На посту снаружи снова встали двое стражников — другие, не те, что были усыплены Оливией, но с такими же каменными лицами.

Официальная причина, переданная через того же каменного камердинера Лютиена, была благовидной: «Ваше состояние после перенесённого стресса и применения мощной магии требует покоя и наблюдения лекарей. Также необходимо обезопасить Вас от возможной мести уцелевших культистов».

Чушь. Полнейшая чушь.

Я стоял посреди этой душащей роскоши, сжимая кулаки, и чувствовал не благодарность за спасение, а горькую, знакомую горечь. Меня снова нейтрализовали. Убрали с доски. Пока наверху раздают похвалы, награды и перекраивают политические союзы, создатель проблемы (Лана) стала героем-мстительницей, а тот, кто её решил (я), — потенциально опасным артефактом, который нужно положить обратно в красивый футляр.

Оливии рядом не было. Её увели сразу после нашего возвращения наверх, для «допроса в связи с её необычными знаниями и действиями». Я пытался протестовать, но на меня просто не стали обращать внимания. Лана… Лану её отец, видимо, забрал под своё крыло. После того, как мы выбрались из подземелья, я её не видел.

Я подошёл к окну. Внизу, в саду, рабочие уже начинали убирать трупы тварей. Всё налаживалось. Всё возвращалось в норму. Кроме одного.

Меня.

И тихого, навязчивого вопроса, который теперь бился в голове, как мотылёк о стекло: если хаос был не средством, а целью… то для чего?

Ответа не было. Была только тихая, роскошная комната-клетка. И понимание, что на этот раз просто сидеть и ждать — уже не вариант. Они могут сколько угодно называть меня наследным принцем. Но принц в клетке — это всего лишь хорошо одетый пленник. А с пленниками не считаются. Даже если они только что спасли королевство.

Время в роскошной клетке текло густо и тягуче, как остывающий мёд. Я стоял у окна, опираясь ладонями о холодный мраморный подоконник, и смотрел, как внизу, в императорском саду, методично, как муравьи, трудились рабочие. Они вывозили телеги с чёрным, обезвоженным хламом — останками корней, — и засыпали воронки свежей землёй. Жизнь возвращалась в свои русла, зализывала раны. А я оставался здесь, в этом идеальном, душном аквариуме, где даже воздух казался профильтрованным через политическую целесообразность.

Тихий стук в дверь вырвал меня из созерцания. Не грубый, но и не робкий — точный, отлаженный.

— Войдите.

Дверь открылась беззвучно, и в неё скользнула Оливия. Она несла поднос. Запах добрался до меня первым — густой, наваристый бульон, тёплый хлеб. Простая, почти солдатская еда после вчерашнего пиршества ужаса. Идеально.

— Господин, — она поставила поднос на низкий столик у камина, где уже давно плясали ненужные, декоративные огни. Её движения были привычно чёткими, но в уголках глаз залегла глубокая усталость, та же, что и у всех выживших.

Я отлип от окна и медленно подошёл, опускаясь в кресло.

— Что слышно? — спросил я, отламывая кусок хлеба. Он был ещё тёплым, и это маленькое утешение странным образом ранило.

Оливия, поправляя уже безупречную скатерть, на секунду замерла. Её взгляд скользнул к двери, потом вернулся ко мне.

— Город приходит в себя, — начала она тихо, почти шёпотом, хотя кроме нас в комнате никого не было. — Работы много. Погибших… погибших много. Но баррикады устояли. Благодаря вмешательству флотилии герцога Блада удалось отбить основные атаки и локализовать угрозу с воздуха до того, как…

Она запнулась, подбирая слова.

— Продолжай. — настаивал я, макая хлеб в бульон. Вкус был насыщенным, реальным, и это помогало держаться.

— Пока что ведутся следственные действия, — ещё больше понизила голос Оливия. — Есть… подозрения. Что один из членов Тайного Совета аристократов мог быть под влиянием или даже содействовал культистам. Возможно, невольно, через родственные связи или долги. Расследование идёт строго конфиденциально.

Я кивнул, прожевывая. Всё как обычно. Нашли мелкую сошку. Крайнего. Архитекторы, как всегда, в тени.

— А насчёт меня?

Оливия глубоко вздохнула. Это был не просто вдох, а целое признание в беспомощности. Звук, в котором слышалось напряжение всех прошедших часов, проведённых между кабинетами сильных мира сего и этой комнатой.

— Насчёт этого… мне ничего не известно, господин. Решение будет принимать лично император и Тайный Совет. Меня не ставят в известность.

— Понятно, — сказал я, и мои собственные слова прозвучали удивительно спокойно. — Спасибо за заботу, Оливия.

Она попыталась улыбнуться, но получилось лишь лёгкое, усталое движение губ.

— Пожалуйста, господин. Что-нибудь ещё хотите?

Я отставил тарелку, чувствуя, как сытость наваливается тяжёлым, но пустым грузом.

— Только узнать о своей дальнейшей судьбе. Но, кажется, здесь даже ты бессильна. — Я посмотрел на неё. — Ты же знаешь, Оливия, что моя сила… она из той же оперы, что и этот культ? Древняя, хтоническая. Что я, по сути, мог бы быть их иконой.

Она не отводила глаз. Не моргнула.