— Да, знаю.

— И не боишься меня?

— Нет, — её ответ прозвучал мгновенно, твёрдо и как-то по-домашнему просто. — Не боюсь.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Скоро начнутся слухи, — нарушил её я. — Что столицу атаковали из-за меня. Что я — магнит для подобной скверны. Или того хуже — её источник. Я сейчас… в очень невыгодном положении. Меня либо запрут в башне поглубже, либо отдадут Бладам в качестве компенсации за «спасение».

— Я понимаю, — тихо сказала Оливия. Её пальцы слегка потеребили край фартука. — Вам стоило бы держаться императорской семьи сейчас. Искать их защиты. Но Вы… почему-то избегаете их. Дистанцируетесь.

Я ничего не ответил. Просто взял ложку и снова принялся есть, уставившись в золотистую гладь бульона, как будто в ней были все ответы. Жевать стало тяжело. Горло сжалось.

Тогда она сделала шаг вперёд. Затем ещё один. Её рука исчезла в складках платья и появилась снова, сжатая в кулак. Она разжала пальцы. На её ладони лежала брошь.

Маленькая, старая, явно прошедшая через многое. Серебро, почти почерневшее от времени. Форма — орёл с распростёртыми крыльями, но один конец крыла был погнут, а клюв основательно потёсан, будто им пытались что-то отковыривать или защищаться.

— Что это? — спросил я.

— Два поколения назад мой дом был в числе аристократических, — сказала она ровно, но в её голосе зазвучала сталь, которую я раньше не слышал. — Не Совет, нет. Но графы. Потом был скандал. Обвинения в ереси. Имущество конфисковано, титулы аннулированы. От всего рода осталось лишь это. И я.

Я осторожно взял брошь. Металл был холодным, неровности задевали кожу пальцев. Следы былого достоинства и падения.

— Понятно, — пробормотал я и протянул её обратно. — Забери себе.

Она удивлённо моргнула.

— Зачем? Мне она ни к чему. У меня нет ни салонов, ни бальных платьев. Считайте это… моим подарком Вам. За Вашу доброту. И заботу.

Она не брала.

— Скорее это ты заботишься обо мне, Оливия, — сказал я, и голос мой сорвался. — Я тут беспомощный призрак в позолоченных стенах. Ты — единственное живое и честное, что в них осталось.

В этот момент в дверь резко постучали — не её тихий стук, а нарочито официальный, троекратный удар — и сразу же, не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась. В проёме возникла фигура камердинера Лютиена, бесстрастная, как всегда.

— Ох, — произнёс он, его взгляд скользнул по подносу и по нам. — Вы принимаете пищу. Прошу извинить за вторжение.

Оливия резко развернулась к нему. Вся её тихая мягкость испарилась, осанка выпрямилась, а в голосе зазвенел холодный, отточенный металл аристократки, которую я видел впервые.

— Врываться без разрешения в личные покои — верх грубости и непрофессионализма, — отрезала она. Каждое слово было как пощёчина. — Попробуйте ещё раз, и я лично доложу об этом господину обер-гофмейстеру о Вашей вопиющей несоблюдении этикета.

Лютиен, обычно абсолютно невозмутимый, смутился. Его брови почти незаметно поползли вверх. Он отступил на шаг, вышел и прикрыл дверь.

Мы с Оливией переглянулись. В её глазах мелькнуло что-то вроде озорного, мстительного огонька. Потом снаружи раздался новый, на этот раз выдержанный стук.

— Войдите, — сказал я.

Лютиен вошел снова. Его лицо было снова каменной маской, но в уголках губ затаилось напряжение.

— Наследный принц Роберт Арканакс, — начал он, отчеканивая каждый слог. — Прошу вновь извинить за моё… грубое поведение и за прерывание трапезы. Но Его Величество Император выразил желание видеть Вас. Немедленно. В Тронном зале.

Я глубоко вздохнул. Воздух в комнате, казалось, сгустился, наполнившись невысказанным. Это был не просто вздох усталости, а выдох человека, который понимает, что его ведут на суд, пусть и под названием «аудиенция». Я отодвинул стул и поднялся.

— Тогда отведи меня к нему, — сказал я, обращаясь к камердинеру. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.

— Вот так⁈ — ахнула Оливия, и в её восклицании смешались ужас и возмущение. Она метнулась между мной и Лютиеном, словно испуганная птица, защищающая гнездо. — В чём Вы сейчас? В помятых брюках и простой рубашке, пахнущие дымом и подземельем? Волосы — будто в Вас поселился еж! Не пойдёт! Господин Лютиен, будьте так добры, подождите за дверью. Наследному принцу требуется несколько минут, чтобы привести себя в порядок, достойный приёма у Его Величества.

Лютиен, поймав мой невысказанный, но явный кивок, молча склонил голову и вышел, снова оставив нас одних.

И тут Оливия преобразилась. Из тихой, усталой горничной она в мгновение ока превратилась в генерала, готовящего войско к параду. Её глаза забегали по комнате, оценивая, вычисляя.

— Нет, не это, — проронила она, отбрасывая в сторону предложенный мной тёмно-синий камзол. — Слишком буднично. И уж точно не это, — это про строгий, почти траурный чёрный бархатный сюртук с серебряным шитьём на манжетах и воротнике, который она извлекла из гардероба. — Идеально. Тёмный цвет добавит Вам солидности, серебро — намёк на Вашу связь с магией, но без вычурности. Снимите рубашку, быстро!

Я, ошеломлённый её напором, позволил ей командовать. Она помогла мне надеть свежую, белоснежную рубашку из тончайшего полотна, ловко застёгивая пуговицы. Потом накинула сюртук, поправила плечи, чтобы он сидел безупречно. Её пальцы, быстрые и точные, поворачивали моё лицо к свету.

— Волосы… о, боги, — она схватила щётку с туалетного столика. — Сидите смирно.

Я сидел, а она, стоя сзади, с ловкостью виртуоза принялась укрощать мою непокорную шевелюру. Щетка гуляла по голове, собирая пряди в подобие порядка. Она не делала сложную причёску — времени не было — но добилась того, что волосы лежали чисто и собранно, открывая лицо. От её прикосновений, сосредоточенных и уверенных, странным образом уходила часть внутренней дрожи.

— Стоило ли так заморачиваться? — спросил я, глядя на наше отражение в большом зеркале. Чужой, строгий, немного отстранённый аристократ смотрел на меня в ответ.

— Разумеется! — она отшатнулась, чтобы оценить результат, и снова ахнула, но теперь от удовлетворения. — Внешность — это доспехи. Она добавляет уверенности Вам самому. А ещё она поднимает Вас в глазах других людей. Они видят не измученного пленника, а наследного принца, который даже после кошмара держит себя в руках. Это важно. Каждая мелочь.

Я смотрел на её отражение — на её серьёзное, озабоченное лицо, на тёмные круги под глазами, которые не скрывала никакая учтивость. И вдруг что-то в груди сжалось — не болью, а теплом. Бездумным порывом.

Я развернулся, встал и… притянул её к себе. Обнял. Не как господин служанку, а как уставший человек — того, кто, кажется, остался на его стороне просто потому, что так должно быть.

— Спасибо, — сказал я просто, чувствуя, как она на мгновение замерла, а затем осторожно, почти невесомо похлопал по спине.

Потом я отпустил её, сделал шаг назад. На её щеках играл лёгкий румянец, но взгляд был твёрдым.

— Удачи, господин, — прошептала она.

Я кивнул, больше не доверяя голосу, и вышел из комнаты, где Лютиен ждал, вытянувшись в безупречной стойке. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком.

Оливия осталась одна в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Она стояла несколько секунд, глядя на закрытую дверь, словно ожидая, что он вернётся. Потом её плечи, только что прямые и уверенные, слегка ссутулились. Она медленно подошла к подносу с недоеденным обедом, поправила ложку, уже лежавшую идеально ровно. И тогда, в полной тишине роскошной клетки, по её лицу скатилась первая слеза. Потом вторая. Она не рыдала, просто слёзы текли молча, смывая с её щёк тень усталой решимости.

Она подошла к большому зеркалу в резной раме, перед которым только что стояли они оба. В отражении смотрела на неё девушка в простом платье служанки, с красноватыми глазами и бледным лицом. Оливия резко, почти грубо, смахнула ладонью влагу со щёк, сделала глубокий, выравнивающий вдох.