— Обсуждать такие вещи публично⁈ — Мария аж подпрыгнула от возмущения. — Это… что за непристойности⁈

— Сдавайся, — безжалостно продолжила Лана. — Ведь ты же не пойдёшь на всё. Не сможешь.

Она прижалась ко мне всем телом, и её голос стал сладким, как мёд, но с ядом на дне.

— По правилам гонки… — начала Мария, но Лана её перебила.

— Мне плевать на правила! Он мой. Правда, Роберт? — она подняла на меня свои алые глазки, сделав их невинно-жалобными, полными обожания.

— Я вообще-то… — попыталась вставить слово Мария, чувствуя, что теряет почву под ногами.

— Шшшш! — Лана внезапно зашипела на неё, точь-в-точь как разъярённая кошка. Её шипение было настолько неожиданным и реалистичным, что я невольно рассмеялся и, чисто автоматически, погладил её по голове, как котёнка.

— Мур-мур, — довольно пробормотала она, прикрыв глаза.

Ну и забавно, однако. Цирк с конями. И я в роли главного приза — плюшевого мишки.

И тут произошло нечто, чего я никак не мог предвидеть. Мария, увидев, что Лану погладили, решила, видимо, что это часть «гонки». Она подошла ко мне вплотную, посмотрела прямо в глаза и, сжавшись вся от стыда, но с невероятным усилием воли, тихо сказала:

— Мяу.

В академии воцарилась бы мёртвая тишина, будь мы не в пустом коридоре. Я почувствовал неловкость вселенского масштаба. Но что-то в её потерянном, отчаянном взгляде… Не знаю зачем, чисто на автомате, моя рука потянулась и погладила по голове её, Марию. Она вздрогнула, но не отпрянула.

Ну и кринж, конечно. Но… чёрт, забавный же. Две наследницы могущественных домов, а ведут себя как котята из приюта, которым срочно нужен хозяин.

— Наша империя… точно падёт, — раздался усталый, полный сарказма женский голос.

Мы втроем дёрнулись и обернулись. Мимо нас, не замедляя шага и глядя прямо перед собой, протопала Катя Волкова. Она бормотала себе под нос, но мы отчётливо расслышали:

— Видимо, надо было изучать кошачий язык, а не высшую магию… Катастрофа…

И она скрылась за поворотом, оставив нас в странной, нелепой позе: Лана и Мария, каждая с одной стороны, обнимали меня, а я стоял посередине, чувствуя себя идиотом и монументом собственному бессилию перед женской логикой.

Интересно, если бы сейчас здесь оказались император и герцог Каин Блад… Как бы они отреагировали на весь этот цирк? На то, что будущее империи и союза великих домов решается через поцелуи, шипение и мяуканье в академическом коридоре? Думаю, у них бы просто лопнули сосуды. Или они бы… тоже начали мяукать? Нет, стоп, это уже слишком даже для моего воспалённого воображения.

Прошлый день закончился на очень странной ноте. Лана и Мария вместе ушли, чмокнув меня в щеку, каждая. Как я понял, они устремились строить планы по захвату моего внимания. Я же…я же просто попытался не отбросить коньки к концу недели. День пролетел не заметно, если не считать, что я провел его в питомнике. Тетрадки и учебники, заляпались едой и, извините, навозом. Я нихрена не понимал. Мне хотелось каникул. Хотелось зайти в мобильную игру и поиграть, но, в этом мире таких практически не было. Благо, ад закончился. Начался новый ад.

План «не поехать кукухой» оказался столь же надёжным, как бумажный зонт в ураган. Следующий день начался не с бодрящего кофе и решимости, а с оглушительного звона будильника и осознания, что лекция по «Истории магических династий» пройдёт ровно в то же время, когда мои веки будут весить по тонне.

Учёба превратилась в сизифов труд. Я сидел на парах, кивая головой, в то время как профессора сыпали датами, именами и договорами о разделе сфер влияния. В тетрадях вместо конспектов роились каракули — бессмысленные спирали, рожицы и вопросительные знаки. Единственным проблеском было то, что Катя Волкова, заметив мою тотальную прострацию, снова, со вздохом глубокого презрения, подвинула ко мне свою идеальную тетрадь. Я списывал, не вникая, чувствуя себя контрабандистом, перевозящим через границу драгоценный, но абсолютно непонятный груз.

А потом был Питомник. Если вчера там пахло страхом, то сегодня запах стал гуще, тяжелее — пот, навоз, псина и что-то ещё, металлическое, почти как запах крови.

Работа была каторжной. Существа, обычно относившиеся ко мне со странным подобострастием, сегодня были на взводе. Гримпсы скалились и кидались калом, кракен бился о стены аквариума так, что по стеклу пошли паутинки трещин. Даже обычно флегматичный болотный тролль огрызался и рычал, когда я пытался сменить ему воду.

И были перемены. Физические. Я застыл перед клеткой медведя-мутанта с тремя глазами — того самого, что обычно тыкался влажным носом мне в ладонь. Его шкура, обычно грязно-бурого цвета, стала неестественно белой, будто его вымыли хлоркой. Но не это было самым страшным. Костяные пластины, растущие у него вдоль позвоночника и на боках, которые раньше напоминали хрупкий панцирь, теперь выглядели как полированная, прочнейшая броня. Они тускло поблёскивали в свете магических шаров, и когда он повернул ко мне одну из своих голов, в его трёх глазах светился не знакомый туповатый интерес, а холодная, чужая ярость.

Я получил свои царапины. Не от медведя — до его клетки я, почуяв неладное, даже не подошёл близко. Меня цапнула за руку маленькая, похожая на летучую мышь с шипами тварь, когда я менял ей поилку. Обычно она просто пищала и вилась вокруг. Сегодня же она впилась зубами так, что кровь брызнула. Рана была неглубока, но жгла как от кислоты и подозрительно медленно затягивалась, даже когда я прижёг её мазью. Потом меня чуть не сбил с ног разъярённый волк-перевёртыш, сорвавшийся с цепи — на его глазах проступила кровавая сетка капилляров.

К концу дня я был насквозь. Пах потом, грязью, кровью и этим всепроникающим, тревожным запахом звериного страха. Усталость была такой, что кости ныли. Я вышел из Питомника, когда уже смеркалось, и прислонился к холодной стене, глядя, как последние лучи солнца догорают на острых шпилях академии. План «не сойти с ума» провалился с треском. Безумие было не во мне. Оно витало в воздухе, засело в клетках Питомника, светилось в чужих глазах. И эти царапины на руке пульсировали тупой болью, напоминая, что граница между наблюдателем и участником в этой странной игре стирается всё быстрее.

Этот день начинался как редкая удача. Мартин, всё ещё бледный и нервный, махнул рукой: «Отдыхайте, граф, Вы и так вчера вымотались. Да и они сегодня… спокойнее». «Выходной». Слово звучало как музыка.

Пары прошли в каком-то сонном, ленивом режиме. Преподаватели бубнили что-то о периодизации истории магии, а я, укрывшись за широкой спиной Громира, а потом за стопкой книг Зигги, благополучно делал вид, что меня не существует. Волкова, сидевшая рядом, лишь периодически фыркала, глядя, как я прячусь, но даже её ядовитые комментарии в этот день казались фоновым шумом. Я уже почти поверил, что план «тихий день» сработает. Что я смогу добраться до комнаты, рухнуть на кровать и погрузиться в благословенную, немыслимую пустоту, где нет ни шипящих кошек, ни дрожащих от ярости тварей, ни древних пророчеств.

Именно в этот момент, переступив порог своей комнаты, я увидел его. Конверт лежал на моей подушке, будто ждал. Ни совы, ни слуги. Просто появился.

Он был из плотного, кремового пергамента, пахнущего дорого и чужеродно. Запах был сладковатым, удушающим, с ноткой специй и чего-то металлического — как парфюм, которым пытаются скрыть запах крови. Лиловая сургучная печать с оттиском мелкого, изящного герба.

Я взял его. Бумага была холодной на ощупь. Вскрыл — сургуч хрустнул с таким звуком, будто ломалось что-то хрупкое.

Глаза пробежали по строчкам. Сначала медленно, потом быстрее. Читал ещё раз. Каждое слово, каждый изысканный, ядовитый оборот впивался в сознание как заноза. В горле встал ком — не страха, а чистой, белой ярости. Такое чувство, будто меня схватили за лицо и ткнули во что-то мерзкое и липкое, от чего невозможно отмыться.