Она была беспощадна. И в этой беспощадности была не просто боевая эффективность. Была избыточность. Жестокость. Желание не просто убить, а разорвать, опозорить, причинить боль. Она упивалась этим. Ее лицо, забрызганное не черной слизью тварей, а человеческой алой кровью, было искажено не яростью, а чем-то более страшным — холодной, почти экстатической сосредоточенностью мясника. Она мстила. Но не культистам.

Только не говорите мне, — промелькнуло в голове ледяной, отчаянной мыслью, пока я наблюдал, как она алой плетью сдирает кожу с руки еще одного мага, прежде чем проткнуть ему горло. — Только не говорите, что это из-за того… что я намекнул, что мы расстались. Что это не бой. Это истерика. Кровавая, беспощадная истерика.

Она добралась до центральной группы из трех культистов, пытавшихся объединить силы для мощного заклятия. Лана даже не стала прорывать их барьер. Она просто сжала кулак. Воздух вокруг троицы схлопнулся, сдавленный внезапно сгустившейся сферой алой жидкости. На секунду послышался приглушенный хруст костей, потом сфера упала, оставив после себя лишь бесформенную, багровую массу.

Внезапно стало тихо. Гул сердца все еще бился, но шипения заклинаний, криков боли — не было. Десять тел, изуродованных с почти художественной жестокостью, лежали на корнях. Лана стояла среди них, вся в алом, с ног до головы. Ее грудь высоко вздымалась, но не от усталости — от адреналина, от нахлынувших чувств. Она медленно повернула ко мне голову. Ее алые глаза, яркие даже в этом свете, нашли меня на уступе. В них не было торжества. Не было даже злорадства. В них была та самая, голая, незащищенная ярость, замешанная на боли. И один немой вопрос, висящий в кровавом воздухе: «Бывшая? Ну хорошо. Посмотрим, что останется от твоего нового мира, когда я закончу».

Она вытерла ладонью щеку, оставив алую полосу, и кивнула на пульсирующее сердце.

— Вот. Тише и аккуратнее, говорил? Проблема решена. Теперь твоя очередь.

Я выдавил из себя только одно слово, плоское и местами глупое:

— Да.

Потом заставил ноги сдвинуться с места. Спускаться по ступеням в этот зал, устеленный еще теплыми телами и залитый алым, было одним из самых трудных решений в жизни. Воздух гудел не только от сердца, но и от тишины после бойни — тяжелой, давящей. Каждый шаг отдавался в висках. И главная мысль, крутившаяся в голове навязчивой, идиотской каруселью: Все ли в порядке с ней? Не нападет ли она на меня сейчас? Не повернется ли ко мне это же самое, пустое от всего, кроме боли, лицо?

Она стояла у подножия ступеней, вся в багровых разводах, платье превратилось в лохмотья, пропитанные жизнями десяти человек. Она смотрела на меня усталым, каким-то выгоревшим изнутри взглядом, когда я подошел. Не было в ней ни злобы, ни триумфа. Была только огромная, всепоглощающая усталость.

— Лана, ты… как? — спросил я тихо, не решаясь приблизиться.

— Нормально, — ответила она голосом, лишенным всяких интонаций. Потом попыталась натянуть улыбку. Получилось жутковато, кривая гримаса на окровавленном лице. — Просто мне показалось. Я… все хорошо. Уничтожим сердце? Вместе?

Ее слова «все хорошо» звучали такой оглушительной ложью, что хотелось схватиться за голову. Но я кивнул.

— Да. Конечно. — Я посмотрел на пульсирующую массу. — Ты уверена, что оно не взорвется? Или… не выплеснет какую-нибудь порчу?

Она внезапно шагнула ко мне и взяла мою руку. Ее пальцы были липкими и холодными от чужой крови, но хватка — железной.

— Уверена, — сказала она сурово, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде промелькнул отблеск того старого, фанатичного убеждения. — Чувствую его. Оно не взорвется. Оно… сожмется и умрет. Если ударить правильно. Вместе.

Я перевел взгляд на Оливию. Та стояла поодаль, ее лицо было бледным, но спокойным. Увидев мой взгляд, она медленно, очень четко кивнула. Один раз. Знак согласия, одобрения, разрешения. Да, так надо. Сейчас это единственный путь.

Лана не отпускала мою руку. Она подняла свою свободную ладонь, и вокруг ее пальцев снова начал клубиться туман алой крови, но теперь не яростный, а собранный, сконцентрированный, готовый к лепке. Я, следуя какому-то глубинному инстинкту, поднял свою другую руку. Не думая о рунах, не вспоминая заклинания. Просто захотел, чтобы в этом месте, рядом с ее кровью, родился холод. Абсолютный, пронизывающий, не оставляющий шансов.

Воздух между нашими ладонями завихрился. Алая дымка Ланы и сияющая, искрящаяся инеем дымка моей магии начали сплетаться. Не смешиваться, а именно сплетаться — алые прожилки вмерзали в лед, создавая причудливый, смертоносный гибрид. Заклинание росло, питаясь ее яростью и моей решимостью, становясь тяжелым, плотным шаром магического противоречия: жизнь (кровь) и смерть (лед), слитые в одном порыве уничтожения.

Я посмотрел в глаза Ланы, ища в них хоть что-то — подтверждение, страх, злобу. Но увидел только ту же пустоту. Как будто все чувства в ней сгорели в той кровавой вспышке, и теперь внутри была лишь холодная печь, готовая принять любое решение.

— Сейчас, — прошептала она.

Мы синхронно толкнули вперед сплетенный шар энергии.

Он полетел к сердцу медленно. В последний момент перед ударом багровое сердце, казалось, поняло свою судьбу. Оно судорожно сжалось, пытаясь выбросить защитный импульс. Но было поздно.

Шар коснулся его поверхности.

Не было взрыва. Был всплеск тишины, на миг заглушивший даже гул. Затем сердце не взорвалось, а стало… рассыпаться. Как песчаный замок под волной, оно начало стремительно терять форму, распадаясь на миллионы черных, безжизненных чешуек, которые тут же обращались в пыль. Багровый свет погас. Глухой, сокрушающий треск, словно ломались кости гиганта, прокатился по залу. Корни, опутывающие стены и свод, мгновенно потемнели, сморщились и начали осыпаться, как высохшие лианы после зимы.

И тогда случилось то, чего я боялся. Свод зала, лишившийся поддержки живых корней, которые, видимо, служили еще и арматурой, закачался. Сверху посыпалась каменная крошка, потом откололся и рухнул вниз первый здоровенный кусок потолочной кладки. За ним — второй.

Вот он, конец. Мы всё убили, и теперь нас похоронит здесь, — промелькнула паническая мысль.

Но не успел камень опуститься и на метр, как в воздухе вспыхнули сотни мелких, сложнейших рун. Они сложились в золотистую, полупрозрачную сеть, мгновенно натянувшуюся под сводом. Падающие глыбы не то чтобы остановились — они развернулись. Прямо на лету, подчиняясь невидимой силе, они плавно, с нереальной для камня грацией, вернулись на свои прежние места. Трещины между ними затянулись тем же золотистым сиянием, оставив после себя лишь едва заметные шрамы. Это заняло считанные секунды.

Воцарилась гробовая тишина. Только пыль медленно оседала в луче света, пробившегося теперь сквозь какую-то щель наверху. Запах озона и крови вытеснялся запахом старого камня и праха.

Дворец был застрахован. Императорская семья, строившая его на века, встроила в саму его структуру древние, автономные чары сохранения. От землетрясений, от осад, от… внутреннего распада. Они предусмотрели даже это.

Я стоял, всё ещё держа Лану за руку, и смотрел на это чудо магической архитектуры. А потом почувствовал, как её хватка ослабевает. Я посмотрел на неё. Она смотрела на место, где было сердце, а её глаза были по-прежнему пусты. Но теперь в этой пустоте читалась не ярость, а полное, окончательное истощение. И вопрос, на который у меня пока не было ответа.

Столица отдышалась. Тяжело, с хрипом, как человек после долгого удушья, но воздух снова стал входить в лёгкие. Багровый отсвет на облаках померк и исчез, сменившись тусклым, но своим, привычным светом утренних фонарей и редких, пробивающихся сквозь дым окон. Гул магических пушек стих. Оставался лишь гул — но уже человеческий: крики спасателей, рёв тяжёлых механизмов, расчищающих завалы, плач и сдавленные разговоры.