Я иногда перебирал их, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Вот несколько образцов:
От графа Амальрика фон Штернау. Конверт цвета старого золота, печать с ястребом. Текст витиеватый, полный лести о «незаурядной силе духа юного графа». В постскриптуме, будто невзначай, упоминалась его младшая дочь, «только что расцветшая, как весенний первоцвет, и проявляющая недюжинные способности к целебной магии». Прилагался миниатюрный портрет — девушка с большими, наивными глазами и идеально уложенными локонами.
От дома баронессы Элеоноры фон Грайф. Коротко, сухо и по делу. Предлагался «взаимовыгодный союз» с её единственной наследницей, которая «обладает крепким здоровьем, прагматичным умом и управляет семейными шахтами с четырнадцати лет». В конверт был вложен не портрет, а аккуратная выписка о доходах с серебряных рудников. Более честного предложения я ещё не видел.
От герцога Кассиана Регалиуса. Пышное послание, наполненное намёками на «общую историю наших славных домов» и «исправление былых недоразумений». Между строк читалось: «Мы были против тебя, но теперь готовы переобуться, если ты возьмёшь в фаворитки мою племянницу». Стиль выдавал опытного царедворца, пахнущего лицемерием и ладаном.
От одной, явно отчаявшейся, матери из провинциального дома Велоров. Письмо было написано дрожащей рукой, с орфографическими ошибками. Женщина умоляла «хоть взглянуть» на её дочь, «добрую, скромную и трудолюбивую девицу», которая «будет благодарна любой милости», ибо их род беден и находится на грани потери статуса. Вместо портрета — засушенный полевой цветок. Оно лежало отдельно и давило на совесть тяжелее всех вместе взятых герцогств.
Лана, заглядывая ко мне, лишь фыркала, увидев этот ящик.
— Собираешь коллекцию? Могу помочь разжечь камин, — говорила она, но в её глазах читалась не ревность, а скорее презрительное любопытство к этому базару невест. Она была уверена в своей позиции — первой, главной, той, кто уже здесь. Эти же письма были от тех, кто хотел занять место в очереди. Очереди к наследному принцу, которого никто не спрашивал, хочет ли он быть этим принцем, и уж тем более — центром этого брачного аукциона. Ящик стоял в углу, немой укор и зримое доказательство того, что жизнь, какой я её знал, закончилась. И никакая, даже самая интенсивная учёба, не могла этого скрыть.
8 ноября. 06:00
Меня вырвали из объятий глубокого, тёплого сна чем-то цепким и настойчивым, трясущим за плечо.
— Вставай!
Я уткнулся лицом в подушку, пытаясь игнорировать этот кошмар.
— А? — пробурчал я в ткань. — Куда? А? Чего? Лана… пять минут…
— Ты какого черта ещё спишь⁈ — её голос прозвучал прямо над ухом, и в нём не было ни капли сонливости, только чистое, концентрированное возмущение.
— Так… темно же еще… — я приоткрыл один глаз, пытаясь разглядеть в полутьме её разгневанный силуэт. — Выходной же…
— Выходной⁈ — она фальцетом взвизгнула. — Ты что, забыл⁈ Мы же договаривались, что сегодня поедем в моё поместье! К отцу! Чтоб ты сдох, соня!
Поместье. Отец. Каин Блад. Мысль, как ушат ледяной воды, пронзила сонную муть. Я застонал, но заставил себя сесть на кровать. Лана уже металась по комнате, швыряя мне в сторону мои вещи — штаны, рубашку, сапоги.
— Карета уже ждёт у ворот! Малина уже там плюётся от нетерпения!
— А она зачем? — спросил я, с трудом натягивая штаны на одну ногу.
— Она вообще-то моя сестра! — огрызнулась Лана. Затем она внезапно замерла, принюхалась, как гончая, и подошла ко мне вплотную, её нос почти упёрся мне в шею. — Ты что⁈ С Марией встречался⁈
— Да мы просто… столкнулись вчера в библиотеке! — я отшатнулся, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Она хотела что-то сказать, но потом передумала и сбежала!
— Целовались, — без тени сомнения заявила Лана, скрестив руки на груди.
— Лана, да что ты несешь в шесть утра⁈
— Ребят, я всё понимаю, — донёсся сонный голос с кровати Зигги. Он накрылся с головой одеялом. — Романтика, ранние свидания… но можно потише? Некоторые из нас пытаются восполнить недосып после недели адского расписания.
— Ам… ням-ням… — пробормотал Громир, переворачиваясь на другой бок и обнимая подушку. — Это не твоя булочка… Я её первый приметил… пидор…
Я посмотрел на разгневанную Лану, потом на наших спящих, бредящих друзей, и не смог сдержать улыбки. Весь этот абсурд был до боли знаком и… почти что уютен. Лана в ответ лишь покачала головой, явно не разделяя моего умиления.
Выбраться из академии в такую рань было странно. Воздух был холодным, колючим, пахнущим первым по-настоящему ноябрьским морозцем и опавшей листвой. Трава хрустела под ногами, покрытая инеем. Мы прошли через спящие сады и вышли за магическую ограду территории.
У дороги, в сером предрассветном свете, ждала карета. Но не простая академическая повозка, а нечто массивное, грозное и явно несущее печать дома Бладов. Она была чёрного лакированного дерева, с коваными стальными усилениями на осях и дверях. Вместо окон — узкие бойницы, прикрытые изнутри тёмным бархатом. Запряжена была парой огромных, дымчато-серых лошадей, которые флегматично жевали удила и пускали в холодный воздух клубы пара.
Я втолкнул сонную Лану внутрь, а потом и сам залез. Внутри пахло кожей, старыми деньгами и чем-то ещё — слабым, но въедливым ароматом ладана и… меди? Напротив, уже устроившись в углу, сидела Малина. Она была в тёмном плаще, а в её тонких, бледных пальцах вертелся маленький, жёлтый от времени, человеческий череп. Она что-то нашептывала ему, а потом, заметив нас, подняла взгляд.
— Проспал? — её голос был плоским, без эмоций. — Я же говорила Лана, что он бесполезен. Ему плевать на этикет.
Она продолжила играть с черепом, её пальцы скользили по гладкой кости.
— Твоя сестра меня пугает, — тихо прошептал я на ухо Лане, пытаясь устроиться поудобнее на жёсткой скамье.
Лана резко обернулась ко мне, её глаза сверкнули в полутьме кареты.
— Смотри, чтобы не я тебя вскоре пугать начала, граф Дарквуд, — она процедила эти слова сквозь зубы, явно всё ещё обижаясь на мой «сонный проступок».
Карета дёрнулась и тронулась в путь, подпрыгивая на неровностях дороги. Сначала Лана сидела, отчуждённо глядя в свою бойницу, отворачиваясь от меня. Но через полчаса езды, когда холод внутри немного рассеялся, а монотонный стук колёс начал усыплять, её гнев пошёл на убыль. Она пошарила рукой в темноте, нашла мою, и, тяжко вздохнув, прижалась ко мне плечом, а через минуту её дыхание стало ровным и глубоким. Я тоже закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается снова.
Но перед тем как окончательно провалиться в дрёму, я на секунду приоткрыл веки. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь бархат бойницы, я увидел, как Малина смотрит на меня. Не на нас с Ланой, а именно на меня. Её взгляд был лишён сестринской теплоты или даже простого любопытства. В нём читалось что-то аналитическое, изучающее, как учёный разглядывает редкий, потенциально опасный экспонат. Или как охотник оценивает добычу. Она не моргнула, лишь медленно повертела череп в руках, будто что-то сверяя. Я поспешно закрыл глаза, сделав вид, что сплю, но по спине пробежал холодок, куда более пронзительный, чем ноябрьский дубак за стеной кареты.
В карете воцарилась глубокая, укачивающая тишина, нарушаемая только стуком колёс да ровным дыханием спящих. Свет из бойниц был тусклым и дремотным.
В этой тишине череп в руках Малины слегка повернулся в её пальцах, будто сам по себе. Пустые глазницы уставились на неё.
— Может, хватит уже пялиться на его губы? — прошептал он сиплым, костяным шёпотом, который не мог разбудить спящих, но был отчётливо слышен Малине.
— А? Что? — удивилась Малина, оторвав задумчивый взгляд от моего лица и уставившись на череп. — Я не… я просто…
