— В связи с чрезвычайным обострением обстановки в империи и возросшей активностью деструктивных культов, Его Величество соизволил принять дополнительные меры безопасности в отношении членов императорской фамилии и их ближайшего окружения.

Я почувствовал, как сжимается желудок. Это звучало как официальная речь перед арестом.

— И что это за меры? — спросил я, поднимаясь.

— Для Вашей же безопасности, граф, — продолжил камердинер, — Вам предписывается оставаться в пределах жилого комплекса покоев её высочества принцессы Марии до особого распоряжения. Выход за обозначенные пределы, включая внутренние сады и библиотечный флигель, воспрещён.

«Мягкий домашний арест». Фраза сама всплыла в голове. Я посмотрел на стражников. Их позы, их взгляды, устремлённые куда-то в пространство за моей головой, говорили сами за себя: это не просьба. Это приказ. И они здесь для того, чтобы убедиться в его исполнении.

— То есть, я пленник? — спросил я прямо, глядя в глаза камердинеру.

Тот даже не моргнул.

— Вы — объект высочайшей заботы и защиты короны в неспокойное время, граф. Активность культистов возросла, Ваша безопасность — приоритет. Мы надеемся на Ваше понимание.

Понимание. Какое чудное слово. Оно означало «сиди смирно и не рыпайся».

— А где её высочество? — сменил я тему, кивнув на пустую постель.

— Принцесса Мария с раннего утра на совете по чрезвычайным ситуациям, — последовал немедленный, отрепетированный ответ. — Она просила передать, что навестит Вас, как только появится возможность.

Возможность. Ещё одно слово, лишённое всякого смысла в этих стенах.

— Я понял, — сказал я, поворачиваясь к окну, демонстрируя, что аудиенция окончена. — Вы можете идти. Передайте Его Величеству мою… благодарность за заботу.

Я не видел их лиц, но чувствовал, как в воздухе повисло лёгкое напряжение. Камердинер что-то пробормотал вроде «конечно, граф», и через мгновение я услышал, как дверь закрылась, а снаружи встали на посты двое стражников. Тихий щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.

Не прошло и пяти минут, как потайная дверь для прислуги приоткрылась, и внутрь проскользнула Оливия. Она несла поднос, но её руки дрожали, а взгляд метался между мной и главной дверью.

— Граф, — выдохнула она, ставя поднос. — Вы… вы в курсе?

— Что я под домашним арестом? Да, проинформировали, — сухо сказал я, наливая себе кофе. Рука не дрогнула. Хорошо.

— Это не просто… это из-за вчерашнего, — прошептала она, подходя ближе. — После ухода Бладов… Его Величество был в ярости. Говорят, он сказал, что «не потерпит ещё одного неподконтрольного фактора». А сегодня ночью… из провинций пришли донесения. Целые деревни опустели. Не просто убиты… а будто высушены изнутри. Земля чёрная. И знаки… везде одни и те же знаки.

Она говорила быстро, путано, её глаза были полы ужаса.

— И поэтому меня запирают? Чтобы я не стал «неподконтрольным фактором»?

Оливия кивнула, затем резко покачала головой, как будто сама не знала, что сказать.

— Они боятся. Все боятся. И герцога Блада, и того, что происходит на окраинах, и… — она запнулась и посмотрела прямо на меня, — и Вас, граф. Они не понимают, что Вы такое. А того, чего не понимают… либо контролируют, либо… — Оливия не решилась договорить.

Она была права. Мягкая клетка могла в любой момент стать камерой смертников. Пустая половина кровати, холодные простыни, замок на двери — всё это было не про безопасность. Это было про контроль. И нужно было что-то делать, пока они решали, какой метод контроля применить окончательно.

Она вошла, как вихрь, затянутый в тугой корсет долга. Дверь распахнулась, пропустив её строгую фигуру в сдержанном платье цвета стальной латыни, и захлопнулась, отсекая внешний мир. Мария не приблизилась. Она остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди. Под глазами залегли тени, губы были плотно сжаты. От неё веяло холодом и камнем.

— Мне сообщили, что ты в курсе нового распорядка, — начала она без предисловий, её голос был ровным, лишённым тембра. — Это необходимая мера. Ситуация на границах ухудшается, а Блады… Они не уехали. Затаились в своих городских апартаментах. Любой твой шаг за пределы дворца будет расценен как провокация. Ими или моим отцом. Ты понимаешь?

Она смотрела куда-то мимо моего плеча, отказываясь встречаться взглядом.

— Понимаю, — ответил я, не двигаясь с места у окна. — Понимаю, что ты изменилась. Стоило нам попасть в эти стены, и ты стала другой. Как будто подменили.

Это задело её. Её плечи чуть напряглись, но голос остался ледяным.

— Я всегда была такой, Роберт. Просто раньше тебе не нужно было это видеть. То, что ты видел… — она на мгновение запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то болезненное, — я хотела быть нежной. Заботливой. Но у меня есть долг. Обязанности. И учитывая нашу… мою будущую позицию, матриархат, который обязывает меня править, а не подчиняться чувствам… это обязывает меня быть суровой. Холодной. Ты мог бы просто встать на мою сторону. Проявить понимание. Ласку.

Последнее слово прозвучало почти как мольба, зажатая между железными тисками её тона.

Я усмехнулся. Сухо, без тепла.

— Ласку? Чтобы стать лапочкой, который тихо и мирно сидит в покоях, ждёт твоего возвращения и гладит по головке, когда ты соизволишь кинуть ему кость внимания? Нет, Мария. Я тебе не игрушка. И не верный пёс.

Её сдержанность лопнула. Это произошло мгновенно. Она резко повернулась к столу, где стоял недопитый фарфоровый чайник, схватила его и со всей силы швырнула в стену. Хрупкий фарфор разлетелся с оглушительным, яростным звоном, обдав пол осколками и тёмными брызгами.

Она обернулась ко мне, грудь высоко вздымаясь от гнева. В её глазах бушевала буря — ярость, обида, отчаяние.

— Разве я не идеальна во всём⁈ — выкрикнула она, её голос сорвался на высокой ноте. — Разве я в чём-то тебя ущемляю? Дала тебе титулы, власть, защиту! Что тебе ещё нужно⁈

Я сохранял ледяное спокойствие, хоть каждый нерв внутри был натянут как струна.

— Свободы, — ответил я просто, тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко. — Мне нужна свобода. Не та, что дарована по милости, а та, что берут. И я её возьму. С тобой или вопреки тебя.

Мы смотрели, измеряя друг друга взглядами. В её глазах что-то надломилось. Гнев сменился чем-то худшим — ледяным, безнадёжным пониманием. Она резко кивнула, как будто ставя точку в бессмысленном споре, развернулась и вышла, хлопнув дверью. Её шаги затихли в коридоре быстрее, чем стих звон разбитого фарфора в ушах.

В комнате, словно из-под земли, возникла Оливия. С тряпкой и совком в руках, она молча принялась убирать осколки, её движения были быстрыми и ловкими.

— Она не со зла, — тихо проговорила она, не глядя на меня. — На её плечах… очень много лежит.

— И что? — спросил я, глядя в окно на серое небо. — Предлагаешь понять и смириться?

Оливия замерла на мгновение.

— Не мне предлагать, граф.

— Эти новые законы… этот матриархат, — продолжил я, и голос мой наполнился горькой горечью. — Они рознятся со всем. С логикой. С человеческой природой. Если так дальше пойдёт, империя не рухнет от культистов или Бладов. Она рухнет изнутри. Сгниёт. К чему он вообще? Ради чего весь этот цирк?

Оливия подняла последний крупный осколок, её пальцы осторожно обхватили его.

— Чтобы сохранить власть, — сказала она просто, без эмоций. — И фамилию императорского дома. Только и всего.

Я фыркнул, и в этом звуке было всё презрение, которое я сейчас чувствовал.

— Молодцы. Из-за этого они губят жизни. Свои. Чужие. Мою.

Оливия ничего не ответила. Она лишь донесла осколки до двери, склонилась в почтительном реверансе и исчезла, оставив меня наедине с запахом разлитого чая и холодным осознанием: война была повсюду.

Сон не шёл. Он ускользал, как жирная рыба из рук, оставляя после себя только липкое ощущение беспокойства и духоту запертого пространства. Я ворочался, глядя в высокое окно, за которым мирно мерцали привычные огни столицы — жёлтые точки фонарей, тёплые прямоугольники окон, далёкие огни дирижаблей на патруле. Картина абсолютного, надёжного порядка.