Я, всё ещё тяжело дыша, не мог сдержать улыбку, глядя на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся и теперь ещё и испачканную.

— Извини, — хрипло произнёс я, заканчивая и опускаясь рядом на локоть.

Только теперь, когда пыл начал спадать, мы оба увидели следы её неопытности. На моём члене, уже мягком, были следы алой крови. А под ней, на белоснежных простынях, расплылось небольшое, но яркое алое пятно. Мария увидела это первой. Её лицо снова залила краска смущения, на этот раз более глубокая.

— Я в душ, — быстро сказала она, пытаясь сесть и тут же скривившись от непривычной боли. — И позову служанку. Иди тоже в душ! Не нужно ей видеть тебя такого. — Её голос звучал панически, она уже представляла, как утром весь дворец будет судачить о пятнах на постели принцессы.

Она неуклюже выползла из-под одеяла и, прикрываясь руками, стараясь не смотреть на меня, поплелась в сторону ванной, оставляя на полу капельки крови.

Я встал, и прежде чем она успела скрыться за дверью, догнал её и легко поднял на руки.

— Ай! Ты чего? — взвизгнула она от неожиданности.

— Тебя помою я сам. Пусть служанка займется простынью.

Я крепче прижал её к себе, чувствуя, как её мокрая от пота и спермы кожа прилипает к моей.

— Отпусти!

— Не-а, — просто сказал я, неся её в ванную. Она сначала напряглась, потом, поняв тщетность сопротивления, обмякла и прижалась лицом к моей шее, пряча смущение. Её руки обвили мою шею. Так мы и отправились — я, несущий её, и она, позволившая себя нести, в освежающую прохладу мраморной ванной комнаты, оставив за дверью свидетельство нашей странной, неловкой, но теперь уже настоящей близости.

Я проснулся от мягкого, золотистого света, пробивавшегося сквозь плотные шторы. Сознание вернулось не сразу, вместе с ним пришло приятное, ленивое тепло во всём теле и лёгкая, приятная усталость в мышцах. Повернув голову, я увидел Марию. Она спала рядом, развернувшись ко мне, её дыхание было ровным и глубоким. Одеяло сползло до её талии, обнажив гладкую, бледную кожу плеч, изгиб ключицы и начало упругой груди. Она лежала совершенно голенькая, без всякого стыда или напряжения, отдавшись глубокому сну после вчерашних волнений.

Я не стал шевелиться, боясь её разбудить. Вместо этого я просто лежал и смотрел. С лёгкой, глупой улыбкой на лице я приподнял край одеяла чуть выше, чтобы лучше видеть её. В холодном утреннем свете она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой, но я-то знал, какое живое, тёплое и отзывчивое тело скрывается под этой безупречной поверхностью. Я лежал довольный, почти гордый, и этот миг простого, тихого созерцания казался драгоценным и украденным у всей этой дворцовой суеты.

Мария пошевелилась, её дыхание сбилось. Длинные ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, проснувшись, — это моё лицо, смотрящее на неё, и приподнятое одеяло в моей руке. Её сонный взгляд метнулся от моих глаз к её собственному обнажённому телу, и сознание в одно мгновение прочистилось.

Она вскрикнула — негромко, но отчаянно — и с силой рванула одеяло на себя, закутавшись с головой, как в кокон.

— Как ты… как ты смеешь? Совсем уже? — её голос, приглушённый тканью, звучал возмущённо и сонно одновременно.

Я не мог сдержать усмешку.

— А что такого? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Что такого⁈ — она высунула из-под одеяла только взъерошенную голову, чтобы вновь возмутиться, но тут же замолчала. Я видел, как по её лицу проходит волна осознания. Её глаза, широко раскрытые от негодования, вдруг смягчились, затем забегали, снова и снова переигрывая в памяти отрывки прошлой ночи. Вспыхнула яркая краска, залившая щёки, уши, даже шею. Она снова нырнула под одеяло, но теперь уже от стыда.

Я не выдержал и, преодолевая её слабое сопротивление, обнял этот тёплый, одеяльный свёрток, притянув к себе.

— Ты чего? — тихо спросил я, уже без усмешки.

Она замерла, затем из глубины кокона донесся глухой звук. Одеяло сползло, и она, всё ещё пунцовая, уткнулась горячим лицом в мою голую грудь, прячась от мира и от собственного смущения.

— Ничего, — пробубнила она уже совсем тихо, почти неразборчиво.

Я просто улыбался, гладя её по спутанным утренним волосам, наслаждаясь этой простой, неловкой близостью. Эту идиллию нарушил тихий, но чёткий стук в дверь, а затем её скрип. В комнату, опустив глаза, вошли Оливия и личная служанка Марии — та самая строгая девушка.

— Просим извинить, что вторгаемся, — начала служанка Марии, глядя куда-то в район наших ног. — Но… у принцессы есть дела. Утренний совет с её величеством императрицей.

Мария вздохнула, полный усталой покорности судьбе. Она резко села, собираясь встать, но движение одеяла снова открыло её плечо и часть груди. С криком «ой!» она снова нырнула под одеяло, как испуганная черепаха.

— Где моё бельё? — отчаянно прошептала она мне прямо в ухо, роясь рукой под подушкой и под одеялом.

Я пожал плечами и начал невинно поднимать взгляд к потолку. Мария, не найдя ничего под рукой, тоже подняла глаза. Служанки, почуяв неладное и следуя нашему взгляду, тоже осторожно подняли глаза.

На массивной хрустальной люстре в центре комнаты, на одной из изящных подвесок, раскачивался, словно странное праздничное украшение, чёрный кружевной лифчик Марии.

Наступила мёртвая тишина. Мария застыла, её лицо выражало такую гамму чувств — от шока и непонимания до жгучего стыда и ярости, — что я едва не рассмеялся.

— Ты что вытворял ночью⁈ — прошипела она, обернувшись ко мне, её глаза метали молнии.

Я только усмехнулся, поймав её взгляд.

— А то ты, блин, не знаешь, — парировал я тихо, но достаточно чётко.

Служанки стояли, устремив взоры в потолок. Их лица были каменными масками профессионального нейтралитета, но я видел, как дёргается уголок губы у Оливии, а у служанки Марии слегка задрожали ноздри от сверхусилий, чтобы не выдать ни единой эмоции. Кажется, утренняя служба при дворе сегодня обещала быть для них особенно тяжёлым испытанием на прочность.

Запах кофе и свежей выпечки, казалось, должен был создавать уют. В маленькой гостиной, отделанной тёплым ореховым деревом и тёмно-зелёным бархатом, действительно было тепло и камерно. Солнечный луч поймал в ловушку кружащуюся в воздухе пылинку, и та плясала, как одинокий дух, над безупречно накрытым столом. Но уют был обманчив, как картинка на шкатулке с секретом.

Мария сидела напротив, отодвинув изящную фарфоровую чашку. Она не просто читала бумаги — она погружалась в них с головой, словно ныряла в ледяную воду государственных отчётов. На ней был строгий костюм из тонкой серой шерсти, не оставляющий и намёка на вчерашнюю негу или утренний беспорядок. Волосы были убраны в безупречную, но простую гладкую причёску, на шее — единственное украшение, тонкая серебряная цепочка с гербом. Она была прекрасна, но эта красота была холодной и отстранённой, как гравюра в учебнике по геральдике. Перо в её руке выводило на полях точные, почти печатные пометки. Она существовала в своём мире, огороженном тишиной и ответственностью.

Я отпил кофе, наблюдая за ней. Чувство приятной усталости в мышцах и глупая улыбка, с которой я проснулся, ещё теплились где-то внутри, но натыкались на эту невидимую стену. Я чувствовал себя не любимым человеком после «первой брачной ночи», а дорогой, но неуместной вещью, которую поставили в угол, пока хозяева заняты важными делами.

— Планируешь завоевать империю до второго тоста? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая, игривая нотка. Я протянул ногу под столом, пытаясь коснуться её носка своей тапочкой.

Мария не подняла глаз. Её перо лишь на мгновение замерло.

— Я планирую понять, почему поставки целебных кристаллов из Велгорских рудников сократились на треть, в то время как отчёты о добыче остаются прежними, — ответила она ровным, лишённым эмоций голосом. Её нога под столом плавно и неоспоримо отодвинулась, избегая контакта.