Медсестра закончила свой обход, щёлкнула языком, что-то отметила на планшете и с тихим «Отдыхайте» вышла из палаты. В воздухе повисла тихая, стерильная тишина, которую через несколько секунд нарушил лёгкий стук в дверь. Она приоткрылась, и в проёме показалась Оливия. Её обычно аккуратная причёска была слегка растрёпана, под глазами — тёмные круги, но увидев меня с открытыми глазами, она замерла, и всё её лицо осветилось.

— Привет, — улыбнулся я, и мои собственные губы почувствовали непривычную слабость.

Она не ответила. Вместо этого она стремительно пересекла комнату и опустилась на колени прямо у кровати. Её руки — тёплые, чуть шершавые от работы — осторожно взяли мою ладонь. Она не сказала ни слова, просто прижалась губами к моим костяшкам в почтительном, но отчаянном жесте. А потом её плечи задрожали. Тихие, сдавленные всхлипы вырвались наружу, и моя рука быстро стала мокрой от горячих слёз.

— Ах… простите, господин… я… — она пыталась говорить, но слова тонули в рыданиях. — Я не должна была… как я могла отдыхать? Когда Вы… когда Вы так страдали…

Я поднял свободную руку и медленно, осторожно погладил её по голове, чувствуя под пальцами мягкие пшеничные волосы.

— Всё хорошо, Оливия. За что ты извиняешься? Ты же не виновата.

— Но я должна была быть рядом! — выдохнула она, поднимая заплаканное, раскрасневшееся лицо. В её карих глазах плескалось столько муки и преданности, что стало не по себе.

— Ты бы не смогла помочь. Никто не мог. — мой голос прозвучал тише, чем я хотел. — Я рад, что ты была в безопасности. Вот что важно.

— Ах… Вы слишком добры ко мне, господин, — прошептала она, и в её голосе прозвучала какая-то горькая нота, будто моя доброта была для неё наказанием.

Я тепло, по-братски улыбнулся, стараясь разрядить обстановку. Оливия, словно поймав себя на слабости, резко встала, отвернулась и быстрыми, чёткими движениями вытерла лицо платочком, поправила складки своего простого платья и передника. Когда она снова обернулась, передо мной была уже не рыдающая девушка, а собранная, целеустремлённая служанка. Только чуть красноватые веки выдавали пережитое.

— Вы в чём-то нуждаетесь? — спросила она деловым тоном, хотя голос ещё слегка дрожал. — Что мне сделать? Я сделаю всё, чтобы Вам было комфортно.

— Оливия, — мягко остановил я её. — Сядь. Расскажи мне подробнее… о том, что произошло. В академии. Что ты видела?

— Да, господин, — кивнула она. Оливия придвинула к кровати стул, села на самый краешек, выпрямив спину, и сложила руки на коленях.

Её рассказ в целом подтвердил то, что сказала медсестра: хаос, паника, разрушения. Но она добавляла детали, которых не было в сухих сводках: как Громир прикрывал её и Зигги от летящих обломков, как Лана с хладнокровной яростью отстреливалась от вырвавшейся на свободу твари, пока не подоспела охрана, как Мария организовывала эвакуацию раненых, её голос, резкий и властный, резал панику. Оливия рассказывала чётко, без лишних эмоций, но я видел, как её пальцы сжимаются, когда она вспоминала самые страшные моменты.

Через час, когда её рассказ иссяк, а я, уставший, закрыл глаза, она тихо поднялась.

— Вам нужен отдых, господин. Я схожу в магазин неподалёку, — сказала она уже совсем спокойно. — Вам понадобится смена одежды и… нормальная еда, а не больничная. Я всё улажу.

Я кивнул, не открывая глаз, слыша лишь лёгкий шорох её платья и тихий щелчок закрывающейся двери. В палате снова воцарилась тишина, но теперь она была не такой давящей. В ней оставался тёплый, цитрусовый шлейф и чувство, что в этом безумном мире появилась хоть одна небольшая, но надёжная точка опоры. И чувство вины за то, что эта точка опоры так сильно переживала из-за меня.

Остаток дня растянулся в странном, полувиртуальном существовании. Я провалялся в больничной кровати, уткнувшись в коммуникатор. Лана закидывала меня сообщениями — сначала паническими, потом гневными («КАК ТЫ МОГ ТАК ИСПУГАТЬ⁈»), а под конец — устало-нежными, полными беспокойства о моём состоянии. Мария писала сдержанно, по-деловому, но между строк читалась та же тревога, смешанная с ответственностью за организацию помощи и расследование.

Громир отправил голосовое сообщение, полное матерных восклицаний и облегчённых вздохов. Зигги скинул три ссылки на исторические прецеденты массового безумия магических существ с пометкой «Изучи, когда сможешь. Гипотезы тревожные.»

Но самое ошарашивающее пришло не от них. Это были экстренные новостные сводки, которые взломали все каналы. Инцидент в академии Маркатис оказался не единственным. Подобное происшествие, как волна, прокатилось по всей Империи. В зверинцах, в заповедниках, в диких лесах и даже в глубоких пещерах — магические существа словно обезумели одновременно. Погибли сотни, если не тысячи людей по всей стране. Имперские легионы получили приказ укреплять оборону в мелких городах и деревнях. Над каждым населённым пунктом теперь висел императорский эдикт: не выходить ночью за пределы освещённых улиц. Леса, горы, побережья — всё, что за пределами городских стен, было объявлено зоной повышенной смертельной опасности. Охота и исследования приостановлены. Империя замерла в ожидании, как зверь, почуявший дым пожара.

А потом пришло личное. После обмена сообщениями о банальном — «Как самочувствие?», «Что врачи говорят?» — Мария, словно между прочим, обронила:

«Отец настаивает, чтобы ты выздоравливал под надёжной защитой. Ты будешь жить во дворце, пока академию не восстановят. Для тебя подготовлены покои в восточном крыле.»

Секунду спустя пришло сообщение от Ланы, взрывное и категоричное:

«Никакого дворца! Ты едешь ко мне, в поместье Бладов. Здесь безопаснее, чем в этой позолоченной клетке, и тебе не придётся целовать подол императорского платья каждое утро!»

Я задумался. Поехать к Лане… это было бы проще. Свободнее. Но рискованнее в свете последних событий. И гораздо более оскорбительно для короны.

Мария, словно уловив мои колебания, прислала ещё одно сообщение, короткое и неоспоримое:

«Это не просьба. Это воля императора. Он хочет видеть тебя лично. Отказываться — значит проявить непочтение в момент, когда Империя нуждается в единстве. И, если честно, не лучшая для тебя идея.»

Она была права. Отказываться от «приглашения» императора, да ещё после такой катастрофы, когда все ищут виноватых и точки опоры — это было бы равноценно политическому самоубийству. Да и физическому, пожалуй, тоже. Дворец, со всеми его интригами и неусыпным вниманием, казался ловушкой. Но ловушкой, в которую сейчас было безопаснее зайти добровольно, чем быть втянутым силой.

Я вздохнул и отправил Лане короткое: «Приказ императора. Не могу ослушаться. Но спасибо.» Её ответ был красноречивым молчанием, которое я мысленно перевёл в серию разбитых ваз и вырванных с корнем розовых кустов где-нибудь в её саду.

Значит, так. Из элитной клиники — прямиком в золотую клетку императорского дворца. Пока вся Империя содрогается от рыка обезумевших тварей, мне предстоит учиться выживать в джунглях, куда более опасных и тихих. И встреча с самим императором… Что он хочет от «барона», ставшего графом, пережившего нападение и, возможно, как-то связанного со всем этим хаосом? Ответа у меня не было. Только тяжёлое предчувствие и ноющее под повязками тело, напоминавшее о цене, которую уже пришлось заплатить.

Я проснулся не от звона будильника и не от собственных тревожных мыслей. Меня разбудило лёгкое, почти невесомое прикосновение. Кто-то мягко гладил меня по волосам. Запах — тонкий, цветочный, знакомый. Я медленно открыл глаза.

На краю кровати сидела Мария. Утренний свет из окна отбрасывал золотистые блики на её тщательно уложенные волосы. На ней было элегантное, но не парадное платье нежного лавандового оттенка. Она смотрела на меня, и на её губах играла лёгкая, чуть напряжённая улыбка.

— Проснулся? — спросила она тихо, убирая руку.