И всю дорогу она говорила. Не о политике, не о магии, а о себе. О том, какой оторвой и сорванцом она была в детстве: как заставляла горничных переодевать кукол по десять раз на дню, как устроила истерику в столичном магазине тканей, потому что «красный был недостаточно кровавым», как сбегала с уроков этикета, чтобы лазить по деревьям в поместном парке. Она смеялась, вспоминая, как придворные шептались: «Такую не возьмёт ни один аристократ, слишком дикая». И в её рассказах не было ни капли сожаления, только гордость и озорство. Было странно и тепло слышать это — видеть ту самую, настоящую Лану, скрытую под слоями высокомерия и светского лоска.

Академия встретила нас привычным полумраком и гулом студенческих голосов. Мы едва переступили порог главного входа, как к нам бросился запыхавшийся студент-дежурный с повязкой старосты.

— Дарквуд! Граф Дарквуд! — он чуть не споткнулся передо мной. — Мартин из Питомника! Он вас ищет повсюду, уже третий час! Говорит, срочно, дело жизни и смерти! Вам нужно в Питомник немедленно!

Лана нахмурилась, её игривое настроение мгновенно испарилось.

— Сейчас? Но мы только что…

— Прости, — я сжал её руку. — Наверное, правда что-то серьёзное. Зверушки там не самые предсказуемые.

Я махнул дежурному, что иду, и, бросив на Лану последний, извиняющийся взгляд, почти побежал по знакомым коридорам к дальнему крылу, где располагался Питомник.

Мартин, вечно нервный смотритель, встретил меня у ворот, бледный как полотно. Его руки дрожали.

— Слава всем тёмным и светлым силам, Вы здесь! — зашептал он, затаскивая меня внутрь. Воздух был густым от привычного запаха псины, сырости и магии, но в нём витала новая, тревожная нота — запах страха и боли. — С ними творится что-то неладное! Они не едят, не пьют… некоторые забились в углы и дрожат, другие, наоборот, мечутся и рычат на стены! Мантрикоры вообще отказались от свежего мяса! Такое только перед… перед большой бедой бывает!

Всё остальное время дня слилось в один сплошной кошмар. Я обходил клетки, пытаясь успокоить тварей. Моя странная связь с ними работала, но теперь она передавала мне волны чужой, животной паники. Что-то их пугало. Что-то большое. Они жались к моим рукам, скулили, но их глаза были полы ужаса. Я пытался понять причину, проверял корм, воду, защитные руны на решётках — всё было в порядке. Но страх был осязаем.

Я пропал в Питомнике до самого вечера. Магический коммуникатор периодически вибрировал в кармане. Сообщения от Ланы.

«Где ты? Всё хорошо?»

«Мартин хотя бы сказал, в чём дело?»

«Скучаю. Эти твари подождали бы.»

«Роберт, отвечай. Я начинаю волноваться.»

Я отвечал коротко, односложно, между попытками успокоить очередного взбешённого гримпса или уговорить карликового кракена не пытаться разбить головой стену аквариума.

«Всё ок. Проблемы. Скоро.»

«Не знаю. Они в панике.»

«Скучаю тоже. Закончу — прибегу.»

Но закончить не получалось. Паника не утихала, а только нарастала. Когда за окнами стемнело, а фонари в коридорах Питомника зажглись тусклым магическим светом, я, вымотанный, сидел на полу в проходе, прислонившись к холодной решётке клетки, где дрожал, свернувшись клубком, маленький, покрытый шипами уродец. Он, как и многие другие, не хотел меня отпускать. А я… я так и не увидел в тот день Лану. Только её сообщения на экране, которые становились всё короче и тревожнее, и всёпроникающее, необъяснимое чувство надвигающейся бури, исходившее от существ, которые чувствовали такие вещи кудо острее людей.

Сознание возвращалось ко мне рывками, как плохой сигнал по радио. Я сидел на лекции по «Основам эфирной геометрии и манипуляции призмами», и моя голова тяжело клонилась к деревянной столешнице, а веки были будто налиты свинцом. Всю ночь я ворочался, пытаясь осмыслить вчерашнюю панику в Питомнике, и в итоге не сомкнул глаз. Сейчас же профессор Торрен, сухопарый мужчина с седыми бакенбардами и горящими фанатичным блеском глазами, выводил на огромной грифельной доске формулы, от которых у меня стыли мозги.

— … следовательно, коэффициент преломления эфирного потока через кристаллическую решётку призмы третьего рода вычисляется не по стандартной формуле Ренвиля, а с учётом гармонического резонанса с фоновой маной ауры мага! — его голос звенел, как натянутая струна. — Запомните, игнорирование этого приведёт не просто к расфокусировке луча, а к каскадному коллапсу пространства внутри призмы! Формула выглядит так!

Он с яростью стал выводить мелом символы. Это были не буквы и не цифры. Это было начертание проклятых душ в аду. Интегралы переплетались с рунами, греческие буквы целовались в замысловатом танце с глифами, а над всем этим парил квадратный корень, похожий на виселицу. Я уставился на эту абракадабру, и в голове у меня зазвучал только один, чёткий внутренний диалог: «Что. За. Хрень. Я ничего не понимаю. Абсолютно. Это хуже, чем высшая математика. Это как пытаться прочесть инструкцию к сборке звездолёта на древнекитайском, когда тебе всего лишь нужно поменять лампочку».

Мой взгляд, полный немого отчаяния, метнулся к соседке по парте. К Кате Волковой. Она сидела, выпрямив спину в струнку, её ручка быстро и чётко выводила в тетради с разлинованными в клетку страницами не только формулы, но и аккуратные, цветные схемы призм с подписями. Её тетрадь была образцом порядка и усердия, тогда как мои жалкие каракули больше походили на протокол осмотра места преступления, проведённого пьяным гоблином.

Инстинкт выживания пересилил гордость. Я тихо крякнул, придвинулся чуть ближе и начал отчаянно, срисовывая, переносить в свою тетрадь хоть что-то из её записей. Я не понимал смысла, я просто копировал закорючки, стараясь, чтобы мои «интегралы» хоть отдалённо напоминали её аккуратные значки. Потом я увидел её схему — идеальный шестигранник с разноцветными лучами. Моя рука, движимая паникой, превратила это в нечто, напоминающее взрыв в макаронной фабрике, с лучами, похожими на кривые спагетти.

Катя заметила мои телодвижения. Она не повернула головы, но её ледяной, голубой глаз метнул в мою сторону короткую, уничтожающую молнию. Её губы едва заметно поджались. Она с отвращением, будто отодвигая от себя что-то липкое и неприятное, слегка передвинула свою тетрадь к краю стола, на мою сторону. Не приглашая, а просто позволяя. Это был жест не помощи, а высшего презрения: «Ладно, убожество, смотри, но даже не дыши в мою сторону».

Я благодарно закивал и с удвоенным рвением погрузился в «зарисовывание». Моя лекция превращалась в странный гибрид конспекта и книжки-раскраски для особо одарённых. Я обводил её формулы, пытался повторить стрелочки, а на полях, куда она писала «Резонансная частота», у меня вывелось «Рез-нсн чстт», и от отчаяния я рядом нарисовал маленького, грустного дракончика, который смотрел на формулы и плакал.

Профессор Торрен продолжал сыпать терминами: «эфирная дифракция», «спектральное разложение воли», «призматический фокус желания». Каждое слово усыпляло меня сильнее. Моё срисовывание становилось всё медленнее, строки — всё кривее. Голова снова неудержимо потяжелела и начала клониться к тетради, где аккуратные, украденные у Кати формулы смешивались с моими каракулями и грустным дракончиком, образуя идеальную иллюстрацию моей академической катастрофы. Скоро я уже не срисовывал, а просто водил ручкой по бумаге, оставляя бессмысленные загогулины, пока мир вокруг не поплыл и не потемнел, убаюканный монотонным голосом профессора и тихим, яростным скрипом пера Кати Волковой.

Резкий, точный удар локтем в бок вырвал меня из объятий тягучего, формульного сна. Я вздрогнул и лениво приоткрыл один глаз.