Под плотной тканью сюртука я почувствовал, как по спине прокатилась предательская струйка пота. Воздух в зале казался внезапно спёртым.

— Это правда, — выдохнул я, и слова показались грубыми на фоне придворной тишины. Горло пересохло, я сглотнул. — Я… ценю помощь и заботу империи. И верен короне. Но мне претит… момент принуждения. Когда меня заставляют делать вещи, которые, возможно, и были бы мне приятны в иной ситуации. Но под приказом, под давлением… всё моё нутро бунтует. Я не могу так.

Император не перебивал. Он сидел неподвижно, его взгляд, тяжёлый и всевидящий, был прикован ко мне, будто считывая каждое движение лицевых мышц, каждый скрытый тремор в пальцах.

— Тебе не нравится моя дочь? — спросил он прямо.

— Нравится! — ответил я слишком быстро, поймав себя на этом. — Мне не нравится отношение ко мне. Я не вещь, которую можно передать из рук в руки для скрепления союза.

— Я величественен, Роберт? — неожиданно спросил император.

— Да, — ответил я, не понимая, к чему он ведёт.

— Да, — с той же тяжёлой интонацией повторил он. — Выражаясь твоими словами… «вещь». Я являюсь вещью. И рабом. Для всех жителей империи. С юности я следовал своей судьбе. Отказывался от личных желаний. Даже если мне, — в его голосе впервые прозвучал призрак чего-то похожего на горькую иронию, — страстно хотелось гонять это самое «Горячее Яйцо» и драться на дуэлях за первую красавицу курса, а не изучать протоколы и налоговые сводки.

— Я понимаю, но я… я не повязан родством с императорским домом. У меня не было времени принять это как свою судьбу.

— Ты же не глуп. Понимаешь, почему я согласился отдать свою любимую и единственную дочь именно тебе? Не какому-нибудь принцу из соседней державы, не влиятельному герцогу?

Я замер, ощущая, как холодок от мрамора пола окончательно проникает внутрь.

— Понимаю.

— Твоя сила, Роберт, — император вздохнул, и это был звук не просто усталости, а глубинной, государственной озабоченности, — нужна Империи. Ты даже представить не можешь, насколько. Мир хрупок. Старые враги не дремлют, новые угрозы растут как грибы после дождя. Если твой дар, твоя связь с Эгом попадёт в лапы другой державы или, что хуже, под дурное влияние внутри наших же границ… последствия будут необратимы. — Он помолчал, его взгляд стал острее. — Лана Блад. Я слышал, вы были близки. Но её взгляд и речи о тебе сегодня… были холодны. Ледяны.

— Поругались, — выпалил я, не в силах и не желая пускаться в объяснения той кровавой бани в подземелье и того рокового слова «бывшая».

— Вот как, — император откинулся на спинку трона, и тень снова скрыла половину его лица. — Хорошо. Я не буду тебя торопить с венчанием. У меня, как у императора, есть право отсрочить и даже перенести церемонию. Использую его. Ты нуждаешься не в давлении, а… в передышке. Отдохни. Погрузись в учёбу. Забудь на время о политике, о культе, об обязательствах. Поживи жизнью обычного студента-аристократа. А потом… потом мы вернёмся к этому разговору.

Облегчение, сладкое и головокружительное, смешалось с подозрением. Слишком легко.

— Спасибо, Ваше Величество.

— Да, — он кивнул, и в его тоне снова мелькнула та же горькая нота. — Я великодушен. Слишком. Учитывая, что я уже обязан был силой женить тебя на моей дочери после того, как вы…

Проклятие! — Мысль ударила резко. — Он знает. Знает, что я был с Марией. Что между нами было. — Ледяная волна прокатилась по всему телу. Он знал с самого начала и ничего не сказал. Играл в эту игру, наблюдая.

— … после того, как вы так стремительно сблизились, — закончил император, и в его глазах я прочитал не гнев, а нечто более сложное: усталую покорность судьбе и тонкий, хищный расчёт. Он дал мне понять, что в курсе всего. И что его «великодушие» — тоже часть расчёта. — Да будет так. Ступай. Отныне тебе разрешено свободно передвигаться в пределах дворца и, позже, города. Как только Академия Маркатис будет восстановлена, ты вернёшься к занятиям.

— А что насчёт культа? Архиепископ? Как прошла оборона на других участках? — попытался я вернуть разговор в практическое русло, цепляясь за факты.

— Отдыхай, Роберт, — сухо, почти отрезал император и сделал отстранённый взмах рукой — жест, полный окончательности, приказ покинуть присутствие. — Всему своё время.

Я замер на секунду, затем склонился в безупречном, глубоком поклоне — не из благодарности, а из формальной необходимости. Потом развернулся и пошёл прочь по длинной аллее мрамора, чувствуя, как его взгляд тяжёлым грузом лежит на моей спине до самых дверей. Облегчение от отсрочки боролось с леденящим осознанием: я никогда не был и не буду здесь свободным. Меня лишь перевели из одной клетки, явной, в другую, невидимую, но от того не менее прочную. А над всем этим нависала теперь новая тень — тень его всеведения. Он знал. И это знание было острее любого меча.

Вечернее небо над столицей, ещё не до конца очистившееся от дыма, вдруг наполнилось новым, чужим гулом. Это был не размеренный гул имперских галеонов и не хаотичный рёв тварей. Это был низкий, ритмичный, железный гул, словно небо скребла по своей поверхности гигантская пила.

Я стоял у окна в своих покоях, наблюдая, как с северо-запада, из-за зубцов далёких гор, выползает армада. Корабли были не похожи на стремительные, изящные «Громовержцы» Бладов или тяжёлые, основательные имперские дредноуты. Они были угловатыми, словно высеченными из цельных глыб тёмного камня и металла. Их силуэты напоминали не птиц или рыб, а летающие крепости, обвешанные мощными, неподвижными крыльями-стабилизаторами. На их бортах горели не привычные сине-золотые огни, а холодные, изумрудно-зелёные маяки. Знак ОГД — сфера, оплетённая шестернями и мечом.

Столица, ещё не пришедшая в себя, замерла в новом, леденящем ужасе. Но это был не ужас перед слепой силой природы или фанатиков. Это был холодный, расчётливый ужас политики. Наследник ОГД лично прибыл с эскадрой.

В мою комнату влетел камердинер Лютиен, и на его обычно бесстрастном лице я впервые увидел не просто озабоченность, а спешку, граничащую с паникой.

— Наследный принц, — произнёс он, едва склонив голову. — Его Величество, в рамках своей заботы о Вашем отдыхе, распорядился немедленно отправить Вас в Ваше поместье. Воздух там целебный, обстановка спокойная. Вам будет полезно сменить обстановку.

Он говорил это, улыбаясь натянутой, официальной улыбкой, но его глаза метались к окну, к нависающим над дворцом чужим силуэтам.

— Император желает Вам приятного отдыха, — добавил он, и в этих словах звучал не пожелание, а приказ. Чёткий и не терпящий возражений.

Меня отсекали. Убирали с глаз долой в момент, когда на сцену выходил новый, могущественный игрок. Чтобы я, со своей «неудобной» силой и связями, не смог случайно или намеренно пересечься с наследником ОГД. Бладов, заметил я, никто не торопился выпроваживать. Их флотилия всё ещё виднелась на другом краю неба, и герцог Каин, без сомнения, уже вёл или готовился вести тонкие переговоры. Лана и Мария оставались в столице — пешки и главные дамы в этой новой партии, до которой мне не было дела.

Через полчаса я уже сидел в закрытой, неприметной, но комфортабельной императорской карете, запряжённой четвёркой магически усиленных лошадей. Напротив, с прямой спиной, устроилась Оливия, держа на коленях небольшой саквояж с самым необходимым. Её лицо было спокойным, но пальцы теребили край платка.

Карета тронулась, выезжая с задних дворцовых ворот и устремляясь по мощёной дороге, ведущей в горы, в сторону скромного, дарованного мне поместья. Я откинул шторку и смотрел, как силуэты столицы и угрожающие каменные галеоны ОГД медпенно уменьшаются, но не исчезают из вида полностью, застряв на горизонте как мрачное предзнаменование.

— Тяжёлые времена наступают, — выдохнул я, больше себе, чем ей, глядя на изумрудные огни, которые теперь смешивались с закатным багрянцем и дымом пожарищ.