Темнота подземелья была не просто отсутствием света. Она была густой, вязкой, живой. Воздух пах сырой землей, ржавчиной столетий и тем сладковатым, тошнотворным запахом, что исходил от корней. Они оплетали всё: своды потолка, стены, даже под ногами сквозь трещины в камне пробивались тонкие, пульсирующие багровые жилки. Наш путь был не дорогой, а туннелем, прорезанным сквозь кишечник какого-то чудовищного, спящего существа.

Лана шла рядом. Ее плечо иногда касалось моего. Она крала взгляды, но я смотрел прямо перед собой, на спины Клинков, которые беззвучно и эффективно расчищали путь. Их клинки, обернутые алым сиянием крови Ланы, резали корни как масло. Те шипели, истекали черной жижей и смолкали, но дальше их становилось только больше.

— Роберт, — ее голос прозвучал тихо, почти несмело, потерявшись в гуле нашего продвижения и далекого, глухого сердцебиения, что, казалось, исходило от самих стен.

Я не ответил.

— Ты злишься? — настаивала она.

— Нет.

— Я вижу, что злишься. — Она засеменила рядом, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Но… почему?

Я остановился и медленно повернул к ней голову. Не все лицо, только взгляд. Холодный, плоский, лишенный всего, что она могла бы узнать как «его» — ни сарказма, ни усталой нежности, ни даже гнева. Просто оценка.

Она съежилась, будто от порыва ледяного ветра. Ее губы дрогнули.

— Роберт, я… — начала она, но слова застряли.

— Давай закончим со всем поскорее, — перебил я. — А после поговорим. Хорошо? Вот и отлично.

Я двинулся дальше, обходя ее, словно препятствие. Она замерла на секунду, затем, сжав кулаки, бросилась догонять.

Мы спустились еще на один уровень. Здесь корни были толще, их пульсация — ощутимее. Они висели гирляндами, переплетались в арки, образуя жутковатые, естественные баррикады. Клинки работали быстрее, но и им приходилось напрягаться. Воздух стал гуще, тяжелее дышать.

Лана снова пристроилась рядом, но теперь не касалась меня. Она шла, опустив голову, ее пальцы нервно перебирали складки грязного платья.

— Роберт, что я сделала не так? — спросила она так тихо, что я почти не расслышал.

Я вздохнул. Звук вышел усталым, бесконечно усталым.

— Я даже не знаю, что тебе сказать на это, Лана. С чего начать?

— Ну, прости, — выпалила она, и в ее голосе послышалась та самая, знакомая нотка капризного ребенка, который разбил вазу и теперь хочет, чтобы на него поругались и забыли. — Облажалась. Давай ты просто поругаешь меня, отшлепаешь, и всё. Как раньше.

Я снова посмотрел на нее. На этот раз с легким, брезгливым недоумением.

— Звучит как-то…

— Возбуждающе? — она подняла на меня блестящие, полные надежды глазки, уловив паузу.

— По-детски, — сухо закончил я. — Всё. Идемте дальше. Мы теряем время.

Я резко увеличил шаг, обгоняя ее, пробираясь между двумя Клинками, которые рубили очередной багровый завал. Сердце колотилось не от страха перед корнями, а от этого удушливого, токсичного недоразумения, в которое превратились наши отношения.

Оставшись на пару шагов позади с Оливией, Лана схватила служанку за локоть, грубо притянув к себе. Ее шепот был резким, ядовитым, полным искреннего недоумения.

— Что не так? — прошипела она, глядя в спину Оливии, будто та была виновата.

Оливия не дрогнула. Ее лицо в полумраке было спокойным.

— Я не понимаю, госпожа.

— Я думала, он будет счастлив! А что это за холодное лицо? На меня! На меня, понимаешь? — Лана тряхнула ее за рукав.

Оливия медленно отвела свой локоть. Ее голос оставался ровным, почти монотонным.

— Возможно, его беспокоят не столько планы, сколько люди, что гибнут за эти планы. Он, кажется, к этому чувствителен.

Лана закатила глаза и скривила губы в гримасе презрения.

— Фу. Скажешь мне тоже. Люди… Он знает? О тебе? — Ее взгляд стал пристальным, острым.

Оливия встретила этот взгляд без страха.

— Нет. Но я верна только господину, а не идеалам культа.

Лана изучающе посмотрела на нее секунду, затем усмехнулась — коротко, беззвучно.

— Хорошо. Если что — я тебя найду и убью. Без разговоров.

Она отпустила Оливию и бросилась догонять меня, ее платье мелькнуло в темноте.

Оливия осталась стоять на месте на мгновение. Тень упала на ее лицо, и уголки ее губ дрогнули, сложившись в легкую, почти невидимую улыбку. Она тихо пробормотала в темноту, в след удаляющейся Лане, так тихо, что слова растворились в пульсации корней:

— Как и я за Вами наблюдаю, госпожа. Как и я.

А затем, бесшумной тенью, скользнула вслед за всеми, вглубь бьющегося сердца подземного кошмара.

Воздух в комнате был густ от запаха дыма, пота и напряжения. Мария стояла над разложенной на столе картой дворца, ее пальцы с белыми от напряжения костяшками вдавливали в пергамент место за местом, где отмечались очаги сопротивления и проникновения тварей. Рядом, прислонившись к стене, дремал, сидя на стуле, изможденный офицер связи. Второй, у окна, безостановочно шептался в коммуникационный камень, получая донесения с баррикад.

Дверь распахнулась так резко, что она ударилась о стену с оглушительным стуком. В проеме, забыв о всякой церемонии, стоял камердинер Серж Лютиен. На его безупречном фраке теперь были разводы сажи и темные брызги, похожие на кровь, но не человеческую. Его дыхание было частым, а в глазах, обычно ледяных, горел редкий, тревожный огонь.

— Ваше высочество, — его голос прозвучал хрипло, перекрывая шипение камня. — Наследный принц Роберт. Он пропал.

Мария замерла. Ее рука медленно разжалась над картой. Она подняла голову, и вся усталость, все напряжение с ее лица будто смыло ледяной волной. Остался только гнев.

— Повторите.

— Его нет в его покоях. Стражи, оставленные для его охраны, найдены без сознания. Следов борьбы нет, но… есть следы применения неимперской, тонкой магии. — Лютиен сделал шаг вперед. — Исходя из обстановки и предыдущих событий, наиболее вероятно, что его выкрали агенты дома Бладов. Герцог действует.

Тишина в комнате стала звенящей. Офицер связи замер, камень в его руке беззвучно шипел. Мария не двинулась с места, но казалось, что температура в кабинете упала на несколько градусов. Ее губы плотно сжались в тонкую белую линию.

— Найти его, — произнесла она, и ее голос был низким, ровным, но каждый слог отдавался в тишине, как удар гонга. — Мобилизуйте все резервы дворцовой гвардии, которые не задействованы на критических точках обороны. Прочесать каждую комнату, каждый служебный ход, каждый чердак и подвал. Особое внимание — восточному крылу и прилегающим к нему садовым постройкам. Они могли попытаться вывести его на улицу.

— Ваше высочество, — Лютиен не колебался, но его тон стал осторожнее. — Есть и другие новости. Флотилия летающих галеонов герцога Блада вступила в бой над городом. Они целенаправленно уничтожают крупные скопления паразитического растения. Эффективность высокая. По предварительным оценкам, через час-два столица будет в основном очищена от основной массы угрозы. После этого можно будет приступить к полномасштабной зачистке оставшихся очагов и, возможно, к поиску укрытий культистов.

Мария слушала, не меняя выражения лица. Помощь Бладов была политическим ходом, демонстрацией силы и, возможно, способом замести следы. Или создать алиби.

— Где император? — спросила она, игнорируя отчет о галеонах.

— Его величество покинул дворец примерно сорок минут назад, — ответил Лютиен. — Он возглавил контратаку у Нового моста, где концентрация тварей угрожала прорывом в жилые кварталы. Он лично на поле боя.

Короткое, почти незаметное кивок головы. Отец делал то, что должен был делать император — защищал столицу. А она… она должна была делать то, что должна делать принцесса и невеста. Защищать то, что принадлежит дому. Нет, не так. Защищать свое. То, что она выбрала и что теперь пытались у нее украсть из-под носа в ее же доме.