— Графу не угоден чай? — голос прозвучал прямо за спиной, тихий, почти призрачный.

Я обернулся. Оливия замерла в нескольких шагах, держа поднос с дымящимся сервизом. Её глаза, обычно опущенные, сейчас смотрели на меня с пристальным, почти болезненным вниманием.

— Нет, — ответил я просто. Голос прозвучал глухо, отстранённо. — Спасибо.

Она не ушла. Сделала крошечный шаг вперёд, поставив поднос на лаковый столик с такой осторожностью, будто он был из тончайшего фарфора.

— На улице… ветер с востока поднимается, — произнесла она, глядя куда-то в район моих сапог. — Говорят, к ночи будет метель. Всё занесёт. Все дороги.

Я понял намёк. «Всё занесёт» — не только снегом. Следы, голоса, любые попытки связи с внешним миром. И «дороги» — не только почтовые тракты.

— Тем лучше, — сказал я, и в моём тоне прозвучала непривычная для самого себя, ледяная аристократичная сухость. — В метели есть своя чистота. Всё лишнее скрыто. Остаётся только то, что под крышей.

Я посмотрел на неё. На этот раз она встретила мой взгляд. В её глазах не было страха. Было жгучее, фанатичное понимание.

— Под надежной крышей, граф, — тихо, но четко сказала она. — Где слышен каждый шорох. И каждый вздох.

Она склонилась в почтительном реверансе и вышла так же бесшумно, как появилась, оставив меня наедине с дымящимся чайником и надвигающейся ночью.

Каждый вздох, — эхом отозвалось во мне. Да. Именно. Здесь, в этой роскошной ловушке, не было простора даже для дыхания. А где-то там, за стёклами, заносимыми первыми снежинками, кипела жизнь. Там были Громир и Зигги, там бушевала ярость Бладов, там молчала Лана… А здесь текло густое, как мёд, время дворцового вакуума. И самый страшный вопрос, который висел в воздухе, был не в том, услышит ли кто-то мой крик. А в том — осталось ли во мне вообще что-то, способное крикнуть.

13:00

Оливия расставляла блюда на низком столе в кабинете с неестественной, почти болезненной тщательностью. Каждый столовый прибор ложился под идеальным углом, каждый кувшин был поставлен ровно на середину салфетки. Я наблюдал за её спиной, сгорбленной под грузом невысказанного.

— Оливия, — сказал я, не повышая голоса. Она вздрогнула, будто получила лёгкий удар током. — Во дворце сегодня особенно тихо. Или это мне мерещится?

Она обернулась, опустив глаза. Её пальцы перебирали край фартука.

— Дворец всегда живёт своей жизнью, граф. Просто… не вся жизнь слышна в этих покоях.

— Интересно. И что же там, за дверями, слышно? — Я откинулся в кресле, сделав вид, что изучаю узор на потолке. — Какие ветра дуют в коридорах?

Оливия замерла. Я видел, как она борется сама с собой, её челюсть напряглась. Она сделала шаг ближе к столу, будто поправляя уже идеально стоящую солонку, и её шёпот стал едва различимым, но чётким:

— Говорят, герцог Блад с дочерью прибыли ночью.

Всё внутри у меня застыло, но лицо я сохранил невозмутимым, лишь слегка наклонив голову, приглашая продолжать.

— С самого утра они в Изумрудном зале с Его Величеством, — она бросила быстрый, панический взгляд на дверь. — Голоса… возвышались. Герцог требует, чтобы Вас немедленно отпустили в его земли, раз Вы живы и невредимы. Говорит, что император, объявляя о венчании, нарушает старые договорённости и честь дома Бладов.

Так. Значит, так. Это был не семейный скандал. Это был ультиматум. Лана и её отец не просто злились — они бросали открытый вызов короне, используя меня как формальный предлог. Я почувствовал, как холодная волна осознания разливается под кожей. Я был не женихом, не любовником, не спасшимся студентом. Я был разменной монетой, пешкой, которую два могущественных игрока тянули в разные стороны.

— Ясно, — произнёс я нейтрально. Моя собственная спокойная реакция удивила даже меня. — И какова реакция Его Величества?

Оливия снова понизила голос до еле слышного шелеста.

— Отказ. Твёрдый. Но… — она проглотила комок в горле, — позже, на кухне, шумели. Говорили, будто герцог… будто он позволил себе угрозу. Говорил об отзыве своих магов с северных рубежей. И… — она замолчала, увидев, как мои пальцы сжали подлокотник кресла.

— И что ещё? — мой голос прозвучал тише, но в нём появилась та сталь, которую я сам в себе не подозревал.

— Принцесса Мария, выйдя от императрицы, пошла прямо в Изумрудный зал, — выдохнула Оливия. — Выглядела… ледяной. Без единой эмоции. Как будто шла не на переговоры, а на расстрел неугодных.

Картина выстраивалась чёткая, как на шахматной доске перед решающей партией. Блады атаковали. Император держал оборону. Мария выступала его живым щитом и холодным орудием одновременно. А я сидел здесь, в этой роскошной ловушке, и получал сводки с поля боя через мою перепуганную служанку.

Я кивнул, медленно и с достоинством, как подобает графу, получившему важные, пусть и неприятные, известия.

— Благодарю, Оливия. Твоя осведомлённость… ценна. Ты можешь идти.

Она сделала неглубокий, почтительный реверанс, но в её глазах, когда она на миг встретилась со мной взглядом, горел не страх, а странная, фанатичная решимость. Она была на моей стороне. Не на стороне дворца, не на стороне принцессы, а именно на моей. В этом аду интриг это осознание стоило больше, чем все золотые ложки на этом столе.

— Я буду в соседней комнате, господин. Если что-то потребуется, — она сказала это так, словно предлагала не принести ещё вина, а перерезать глотку любому, кто войдёт в эту дверь без моего разрешения.

Я остался один, смотря на остывающий ланч. Аппетит пропал окончательно. Теперь я понимал правила игры. И первое правило было самым простым: пешка, оказавшаяся в центре доски, либо должна стать ферзём, либо её сотрут с доски. И времени на раздумья не было.

Ужин подали в личные покои Марии, на небольшой стол у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая неверные тени на стены, но не мог прогнать могильный холод, витавший в воздухе. Мария вошла без предупреждения. Дверь открылась и закрылась бесшумно, и она возникла в рамке освещённого проёма, словно призрак.

Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела истощённой. Под глазами лежали тёмные, почти синие тени, кожа была непривычно бледной, но губы сжаты в узкую, бескомпромиссную линию. Она сбросила тяжёлый, расшитый гербами плащ прямо на пол — жест несвойственный, почти истеричный — и прошла к столу, не глядя на меня. Её движения были резкими, отточенными, как у хищницы, загоняющей себя в угол. В ней не осталось и следа утренней неловкости или вчерашней податливости. Только сухость и аристократическая надменность.

Мы сели. Звон ножа о тарелку резал тишину. Она ела методично, не ощущая вкуса, её взгляд был устремлён в какую-то точку в пространстве за моим плечом, где, видимо, разворачивались баталии Изумрудного зала.

Я отложил вилку. Звук заставил её веки дрогнуть.

— И что, Блады здесь? — спросил я прямо, без предисловий.

Мария не сразу ответила. Она дорезала кусок мяса, положила нож и вилку параллельно, с математической точностью. Потом подняла на меня глаза. В них не было ничего знакомого — ни насмешки, ни стыда, ни скрытой теплоты. Только плоское, отполированное до блеска зеркало политической целесообразности.

— Да. Они предъявили права на тебя, — её голос был низким, безжизненным. — Ссылаясь на старую привязанность и отсутствие официального расторжения ваших… отношений. Отец отказал.

Она сделала паузу, взяла бокал с водой, но не отпила, просто сжала хрусталь в пальцах так, что костяшки побелели.

— Герцог назвал это похищением и нарушением вассальной клятвы. — Она произнесла это с лёгким, леденящим презрением, будто цитируя глупость. — Это уже не про тебя, Роберт. Это прецедент. Кто имеет власть над тобой — твой сюзерен или императорская семья?

Всё было ясно, чётко разложено по полочкам. Я был предметом спора. Активом. Я почувствовал, как внутри закипает что-то горькое и беспомощное. Но больше всего сейчас меня волновало не это.