Но… на моей тумбочке загудел от вибрации коммуникатор. Я сонно, не открывая глаз, потянулся к нему. Мысли плавали лениво и предсказуемо пронеслись в голове: Лана. Наверное, «Доброе утро, котик!» Или… ну, знаешь. Фоточка какая-нибудь… ободряющая. С её-то темпераментом.

С трудом разлепив веки, я заморгал, пытаясь сфокусироваться на ярком экране. Неизвестный номер. Сообщение открылось.

«Привет, Роберт. Это Малина. Мне есть что тебе показать. Ты можешь прийти в оранжерею?»

Малина? Та самая, тихая, с алыми глазами? Сама пишет? Не через сестру?

Сонно, почти на автомате, я ткнул пальцем в ответ.

«Зачем? Доброе утро.»

Ответ пришёл мгновенно, будто она ждала, уставившись в экран.

«Увидишь. Это личное. Никому не говори.»

Личное. Секрет. Звучало как завязка либо дурного триллера, либо очень странного рандеву. Но любопытство — мой коронный порок. Я выдохнул и набрал:

«Ладно. Через полчаса буду.»

Тут же в ответ прилетел не текст, а смайлик. Маленький, розовый, с глазками-сердечками. Поцелуйчик.

Я удивлённо уставился на этот пиксельный символ нежности, отправленный девушкой, чей эмоциональный диапазон обычно колебался между «любопытно» и «а, уже неинтересно». В голове чётко и ясно сформировалась мысль: «Ну дела…»

Со стоном, превозмогая лень и тупую, похмельную тяжесть в висках, я откинул одеяло. Оглянулся на соседей. Громир храпел на спине, и даже во сне его лицо было омрачено лёгкой хмурой складкой между бровей. Вчера вечером он вроде пришёл в себя, развеселился… Но, глядя на него сейчас, невольно задумался: а не была ли та бодрость лишь маской? Зигги же мирно посапывал, укрывшись с головой.

Пожимая плечами, я натянул первую попавшуюся футболку и поплёлся умываться. Оранжерея. Малина. Личное дело. И этот многозначительный смайлик. Что-то подсказывало, что мои мечты о спокойных выходных тают быстрее, чем иней на солнце.

Путь в оранжерею лежал через тихий, почти безлюдный восточный корпус. Я плелся, погружённый в собственные мысли о странности предстоящей встречи, как вдруг из-за угла, сломя голову, вылетела Изабелла. В одной руке она сжимала стакан, в зубах — щётку, изо рта шла пена. Увидев меня, она резко затормозила, как щенок на скользком паркете, замерла на секунду, а затем её глаза загорелись.

Сдавленный, радостный вскрик, заглушённый щёткой, вырвался у неё. Не раздумывая, она швырнула стакан в сторону (к счастью, он был пластиковый), и, прежде чем я успел среагировать, уже запрыгнула на меня, обвив ногами мои бёдра, а руками — шею. Я едва удержал равновесие, инстинктивно подхватив её.

— Ты чего? — удивился я, чувствуя, как пена от пасты капает мне на футболку.

— Фовкусилась! — буркнула она, с набитым ртом, и её глаза весело сверкнули. Она явно имела в виду, что обрадовалась, увидев меня.

Я оглянулся по сторонам. Коридор был пуст, но ощущение, что нас вот-вот застукают, не покидало.

— Увидят. Что подумают?

— Фавори-и-ифка, — протянула она с непоколебимой уверенностью, как будто это одно слово объясняло абсолютно всё. И, судя по её довольному выражению, для неё так оно и было.

Я с вздохом опустил её на пол. Она тут же встала на цыпочки, сверкая на меня счастливыми, бездонными глазами. Её руки не отпускали мою талию, а одна из них немедленно опустилась ниже, устремившись к паху.

— Кхм. Изабелла, не сейчас, — попытался я остановить её, хватая за запястье.

— На фять секунт, — произнесла она убедительно, смотря на меня снизу вверх, и её палец уже нащупывал пуговицу на брюках.

— Всё, иди умывайся, — твёрдо сказал я, аккуратно отстраняя её руку и для верности шлёпая её ладонью по упругой, маленькой попке.

Она не обиделась. Наоборот, довольно прищурилась, как котёнок, получивший свою порцию внимания. Повиляв этой самой аккуратной попкой, она сделала пару шагов, потом обернулась через плечо, бросив на меня игривый, полный обещаний взгляд. А затем, подхватив свой стакан, снова пустилась бегом в сторону умывальников, оставив меня одного в тишине коридора.

Я стоял, поправляя помятую рубашку, и мысленно констатировал: «Озабоченная. Совершенно откровенно и беззастенчиво озабоченная». Это, впрочем, отвлекало от тревожных мыслей о Малине ровно на пять секунд. С твёрдым намерением наконец-то добраться до оранжереи, я зашагал дальше, чувствуя на щеке уже подсохшее пятно от мятной пасты.

Оранжерея встретила меня густым, влажным теплом и тяжелым ароматом экзотических цветов. Воздух был сладким и пряным, листья гигантских растений блестели, будто только что политые. Я замер в дверях, привыкая к полумраку, прорезанному солнечными лучами сквозь стеклянную крышу.

И тогда я увидел её. Малина стояла у большой кадки с орхидеями, повернувшись ко мне. Увидев меня, её обычно неподвижное лицо оживилось, и она расплылась в широкой, непривычно открытой улыбке. Я машинально скользнул взглядом ниже, чтобы убедиться, что это действительно она.

И мой мозг на секунду отказался обрабатывать информацию.

— Ну нахер, — вырвалось у меня на полном автомате, и я резко развернулся, чтобы уйти. Это был инстинкт самосохранения.

— Роберт! — позвала она с удивлением.

— Ну ты видишь? Видишь? — пробубнил я себе под нос, зажмурившись. Потом вздохнул. — Да, Малина?

Я остановился и потряс головой. Наверное, это глюки похмелья. Освещение тут странное. Цветы какие-то психоделические.

Но тут сзади подошли легкие шаги, и в мою спину уперлось что-то круглое, мягкое и очень… выпуклое. Я замер. Да. Верно. Не показалось. Малина. Та самая «плоскодонка». Которая, судя по всему, в рекордные сроки отрастила себе не только грудь, но и весьма солидную попу.

Медленно, как на эшафоте, я обернулся.

— Смотри! Красота! — радостно проговорила она, сияя своими алыми глазами и демонстративно выпятив грудь, которая теперь отчетливо вырисовывалась под тонкой тканью летнего платья.

— Как? — был единственный связный вопрос, который я смог выдавить, тыча пальцем в направлении её новой груди. — Купила бы лифчик, а то соски видно.

Вместо ответа Малина, не моргнув глазом, приспустила бретельку платья, а затем и вторую, оголив грудь. Она была идеальной формы, полной и высокой.

— Нравится? Я постаралась. Почти, как у Ланы, — с гордостью заявила она. — Смотри ещё.

Прежде чем я успел что-то сказать или хотя бы отвести взгляд, она ловко развернулась, взяла подол платья и задрала его до поясницы, демонстрируя голую, упругую и совершенно безупречную попу. Никаких трусиков.

— Малина, ебаный в рот, — выдавил я, чувствуя, как реальность окончательно съезжаю с катушек. — Да… как так-то?

— Потрогай уже, — с деловитым предложением сказала она, слегка повиляв этой новой частью себя.

Я вздохнул, поняв, что сопротивляться бесполезно, и с видом исследователя, изучающего аномалию, положил ладонь на её ягодицу. Кожа была бархатистой и прохладной, форма — идеальной, обманчиво настоящей.

— Блин. Как настоящая, — констатировал я.

— Это магия, сучки, — довольно выдохнула Малина, и в её голосе звучало торжество алхимика, нашедшего философский камень.

Я продолжал автоматически лапать попку, пока мой взгляд не упал чуть ниже. И там, в этой самой совершенной, магически созданной плоти, я увидел две знакомые, естественные дырочки. Мозг наконец-то сообразил, на что именно он смотрит.

Я резко, как от огня, отдёрнул руку и отвернулся, чувствуя, как кровь бросается то в лицо, то куда-то ещё, вызывая когнитивный диссонанс. Я, конечно, не из робких. Но она же сестра. Сестра Ланы.

— Ладно. Я понял, — сказал я хрипло, глядя в сторону на какой-то гигантский папоротник. — Оденься. Это… неприлично.

— Почему? — в голосе Малины прозвучала искренняя, детская обида. Я услышал шорох ткани — она поправляла платье, скрывая наготу. — Лану же ты трогаешь и смотришь на неё.