Вокруг меня образовался небольшой двор: Мария в элегантном плаще, Оливия с моим скромным чемоданчиком, личная служанка Марии — строгая девушка постарше — и шестеро рыцарей в доспехах не боевых, а парадных, но от этого не менее внушительных. Их присутствие было тихим, но ощутимым — стальная аура порядка и силы.

Я сел в карету. Мария — рядом. Оливия и служанка Марии устроились напротив, стараясь занимать как можно меньше места. Рыцари разместились на конях по бокам и сзади. Карета тронулась плавно.

— К чему такой пафос? — не удержался я, глядя в окно на безупречные столичные улицы. — Есть конкретная угроза или это просто необходимость статуса?

— Сейчас императорской семье, в самом сердце столицы, никто не угрожает открыто, — спокойно ответила Мария, следя за тем, как служанка поправляла складки её плаща. — Если не считать вездесущих культистов, но в этом районе действуют только наши люди. Так что нам ничто не угрожает напрямую. Рыцари — это демонстрация. Напоминание о том, кто едет и чьей властью защищён. В наше время на членов правящей семьи уже не покушаются в переулках с кинжалом. Это… немодно. Гораздо проще действовать через экономические санкции, информационные войны или объявить конфликт открыто.

— Понятно, — кивнул я. — Потому мы с Громиром из академии могли спокойно плестись в город пешком или на извозчике. Без всякого сопровождения.

— Именно, — подтвердила Мария. — Полиция Империи и сеть магических «окошек» наблюдения работают во всех ключевых регионах. «Глаза» отключают только во время полномасштабных военных действий или кризисов, подобных нынешнему. А так… сейчас даже чёрным гильдиям наёмников и шпионов очень непросто. Я бы даже сказала, большинство из них так или иначе… работает на наши интересы. Или, по крайней мере, координирует с нами свои действия.

— И ничего, что ты так открыто об этом говоришь? — удивился я, глядя на безучастные лица служанок напротив.

Мария мягко улыбнулась.

— Это открытый секрет для всех, кто находится хотя бы на нашей ступени. Особенно для домов, связанных с нами, и доверенной прислуги. Тебе, как графу Арканаксу и… моему избраннику, это тоже необходимо знать. Разве ты раньше об этом не задумывался?

— Честно? — я взглянул в окно на проплывающие мимо идеальные фасады. — Не до такой степени. Я больше был озабочен тем, как не получить мячом на «Горячем Яйце» или как выжить в Питомнике.

Мы ехали неспешно, минут двадцать, минуя богатые кварталы, пока за деревьями парка не начал вырисовываться контур самого дворца — не просто большое здание, а целый белоснежный городок с башнями, куполами и бесконечными рядами окон. Карета миновала внешние ворота, проехала по длинной аллее и остановилась у бокового входа, менее парадного, но явно предназначенного для членов семьи.

Выйдя, я ожидал, что нас сразу поведут в покои, но Мария взяла меня под руку.

— Пойдём. Покажут тебе твои апартаменты позже. Сейчас я хочу показать тебе кое-что другое.

И она повела меня не внутрь, а в сторону обширного парка, раскинувшегося за дворцом. Знаменитый Императорский парк. Дорожки здесь были усыпаны белым гравием, фонтаны били даже поздней осенью (видимо, благодаря магии), а скульптуры и беседки выглядели так, будто их только вчера поставили, а не столетия назад. Воздух пах не свободой, а дорогими цветами, привозной землёй и абсолютным, тотальным контролем над природой. Мы шли по аллее, а Оливия со служанкой Марии следовали на почтительной дистанции, давая нам иллюзию уединения, которую, я был уверен, тут же нарушит очередной «случайный» визит императора, проверяющего, целуемся ли мы уже под вековым дубом.

Я взял Марию под руку, чувствуя под пальцами тонкую ткань её плаща и твёрдый изгиб локтя. Жест вышел естественным, почти рефлекторным.

— На случай, если мой отец появится? — спросила она, но голос её звучал не колко, а с лёгкой, почти игривой уловкой.

— Не только, — ответил я честно. — Мы же, в конце концов, в хороших отношениях. Союзники, как минимум.

— А ты романтик, — усмехнулась она, слегка прижимаясь плечом.

— Нет, — покачал головой я. — Ни фантазии, ни денег на это, ни времени. Скорее… отсутствие желания и опыта. Я в этом деле, кажется, безнадёжен.

— Романтика — это не обязательно лепестки роз и серенады под балконом, — сказала Мария, и в её голосе вдруг прозвучали нотки не принцессы, а кого-то более земного и уставшего от условностей. — Это прелюдия. Как этикет или особая вежливость в разговоре. Небольшой жест, который говорит: «Я тебя вижу. Я думаю о тебе». Советую тебе всё же этому обучиться. Кажется мелочью, но… необходимо. Особенно в нашем мире.

— Приму к сведению, госпожа наставник, — улыбнулся я, и она в ответ фыркнула.

Так и пошли. Весь день, вплоть до вечернего ужина, мы провели, гуляя по бескрайним аллеям парка, заходя в тихие беседки, уставленные тёплыми пледами, и разговаривая. О чём? Обо всём. Сначала о безопасном — о книгах, о странных предметах в академии, о политике (осторожно), о том, как устроен двор. Потом разговор стал глубже, интимнее. Она рассказывала о том, каково расти под взглядом всей империи, о своих детских проказах, которые тут же становились достоянием общественности, о давлении долга и ожиданий. Я говорил о своей жизни в доме Дарквудах — осторожно, метафорами(ибо мало что помнил), — о чувстве потерянности, о Громире и Зигги, о странной свободе быть «никем», которая обернулась такой же странной несвободой быть «кем-то».

И чем больше мы говорили, тем больше рушился образ, который у меня сложился. Мария не была ледяной статуей, безупречной и недоступной. Она была… живой. Остроумной, иногда циничной, в какие-то моменты — удивительно простой и смешной. Она могла корчить рожицу, пародируя какого-нибудь занудного придворного, а через минуту серьёзно рассуждать о тонкостях магической дипломатии. Она смеялась — не дежурным, звонким смехом, а тихим, сдержанным, но искренним. Её глаза, обычно такие строгие, светились любопытством и теплом, когда она о чём-то расспрашивала.

К концу нашей долгой прогулки, когда первые огни зажглись вдоль аллей, а тени стали длинными и таинственными, в моей голове созрел чёткий, неоспоримый вывод, пришедший не с бурей эмоций, а с тихим, глубоким пониманием:

Мария мне нравится.

И дело было не только в её красоте, которая, несомненно, была оглушительной. И не только в её уме и образованности. А в этой самой соразмерности. В том, что с ней можно было молчать, и это не было неловко. Смеяться над абсурдом их общего положения. Спорить, не боясь обидеть. Видеть в ней не принцессу и не стратегический актив, а человека — сложного, усталого, умного и… притягательного.

Когда мы повернули обратно к дворцу, её рука всё так же лежала на моём локте, но теперь это прикосновение чувствовалось иначе. Не как договорённость или необходимость. А как нечто… желанное. И я поймал себя на мысли, что вовсе не против, если её отец сейчас действительно появится из-за кустов. Пусть видит.

Трапезная императорского дворца оказалась не просто большим залом для еды. Это был храм, посвящённый власти, богатству и абсолютному, выверенному до атома контролю. Длиннейший стол из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, способный усадить полсотни человек, сейчас казался бескрайней пустыней, посреди которой затерялись всего пять островков. Высокие стрельчатые окна были затянуты тяжёлым алым бархатом, скрывая ночь, а свет исходил от сотен магических светильников, встроенных в потолочные фрески, изображавшие триумфы империи. Воздух был густым от запаха воска, старинного дерева и чего-то сладковато-пряного — дорогих благовоний, призванных не столько услаждать обоняние, сколько подчёркивать недосягаемость этого места для простой плебейской жизни.

Вот жопень, — промелькнуло в голове единственное, ёмкое и точное слово, пока я опускался на резной стул между Марией и пустотой. Слово из другой жизни, из мира Максима, которое как нельзя лучше описывало навалившееся чувство тотальной, душащей неловкости.