Я сидел, стараясь не скрипеть новой, с иголочки, парадной одеждой графа Арканакса, которая внезапно оказалась на мне после прибытия. Ткань была непривычно плотной и негнущейся, как будто сшитой не для человека, а для манекена, призванного демонстрировать статус. Каждый мой вдох отдавался лёгким напряжением в груди.

Справа от меня Мария. Она сидела, выпрямив спину в идеальную линию, глаза опущены в тарелку из тончайшего фарфора с позолотой. В её позе не было привычной мне уверенности или той живой улыбки, что светилась в парке. Была скромность, граничащая с самоуничижением. Она казалась меньше, почти девочкой, старающейся стать невидимкой за этим гигантским столом. Её пальцы, обычно такие выразительные, лежали на коленях, сжатые в тугой, белый от напряжения комок.

Во главе стола, подобно скале, возвышался император. Он не просто сидел — он восседал. Его массивное кресло с высокой спинкой, украшенной императорским орлом, казалось продолжением его личности: непоколебимым, древним и подавляющим. Он не разглядывал стол, не улыбался. Его лицо, освещённое мягким светом, было каменной маской власти. Тяжёлый, пронизывающий взгляд время от времени медленно скользил по моему лицу, как луч прожектора с дозорной башни, задерживаясь на мгновение, достаточное, чтобы я почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он был центром гравитации этого мира, и всё вокруг — даже воздух — казалось, искривлялось под тяжестью его молчаливого ожидания.

По правую руку от него, на почтительном расстоянии, сидела императрица. Женщина с лицом, выточенным из слоновой кости, и глазами цвета зимнего утра. Её платье было шедевром портновского искусства, тёмно-синим, расшитым серебряными нитями, но оно висело на ней, как на вешалке. Она не ела. Она сидела абсолютно неподвижно, взгляд её был направлен куда-то в пространство над моим левым плечом, будто на его месте была пустота, досадное пятно на безупречной картине её мира. Она дышала так тихо, что почти не было заметно, и её полное, демонстративное игнорирование моего присутствия было красноречивее любых слов. Я был для неё не человеком, не избранником дочери, а ошибкой протокола, неприятным запахом, который придётся терпеть.

И посередине этой немой, роскошной пытки — я. На столе передо мной стояли блюда, каждое из которых выглядело как художественное произведение: запечённый фазан в перьях, желе из редких ягод, сверкающее прозрачностью, овощи, вырезанные в виде фантастических цветов. Но всё это казалось несъедобным, бутафорским, частью декорации к спектаклю под названием «Вечерняя пытка новичка». Вилки и ножи лежали параллельными линиями, расстояние между которыми, я был уверен, регламентировано дворцовым уставом. Даже хрустальный бокал для воды стоял так ровно, что, казалось, его положение выверяли лазерным уровнем.

В дальнем конце зала, в тени колонн, стояли слуги. Неподвижные, как статуи в ливреях, они сливались с интерьером. Их присутствие не было утешительным — это были глаза и уши, часть этой давящей системы. Они ждали малейшего знака, малейшего нарушения ритма, чтобы зафиксировать его в памяти и, возможно, донести.

Атмосфера была натянутой, как струна перед разрывом. Тишина стояла не комфортная, а густая, звенящая, наполненная невысказанными вопросами, осуждением и холодной оценкой. Воздух, казалось, сопротивлялся каждому моему движению, каждой попытке сделать глоток воды. Я чувствовал, как напряжение исходит от императора волнами почти осязаемого давления, как ледяное безразличие императрицы создавало зону отчуждения вокруг неё, и как нервная, скованная энергия Марии бьётся рядом со мной, беспомощная и растерянная. Это был не ужин. Это была первая линия фронта, и я сидел на ней в новой, неудобной форме, понимая, что каждое мое слово, каждый жест будут подвергнуты суду этого молчаливого, роскошного трибунала.

Император, не меняя выражения лица, медленно поднял свой бокал с тёмно-рубиновым вином. Звук хрусталя прозвучал слишком громко.

— Ну что ж, — его хрипловатый голос разрезал напряжённый воздух. — Начнём, пожалуй. Кушайте. Не стесняйтесь. — Последняя фраза прозвучала не как приглашение, а как приказ, за которым явно читалось: «И покажите, на что вы способны. Или на что не способны». Он отпил глоток, не спуская с меня глаз. Ожидание висело в воздухе, тяжелее свинца.

Я заставил себя поднять голову и встретить тяжёлый взгляд императора. Голос прозвучал чуть более хрипло, чем я ожидал, но достаточно чётко, чтобы его услышали в конце стола:

— Благодарю за радушный приём, Ваше Величество.

Император лишь медленно, однократно кивнул, будто отмечая галочкой в невидимом протоколе: «Основы этикета усвоил. Можешь приступать». Ни тени улыбки, ни одобрения. Просто констатация.

Я отвернулся от этого ледяного изваяния и уставился в свою тарелку. Взял вилку, механически наколол кусочек того самого фазана, который теперь казался не изысканным блюдом, а грудой опилок, и поднёс ко рту.

Скорее бы уже всё закончилось, — билась в висках единственная мысль, заглушая всё остальное. — Даже еда не лезет в горло.

Проглотить было невероятно трудно. Каждый кусок будто застревал, цепляясь за сухое нёбо, требуя усилий, чтобы протолкнуть его вниз. Я запивал водой, но и она казалась густой и безвкусной.

Тишину, нарушаемую лишь тихим звоном приборов, вдруг разрезал его голос. Негромкий, но настолько весомый, что даже воздух, казалось, замер в ожидании.

— Я посмел сделать важное заявление общественности, — произнёс император, откладывая нож и вилку и складывая пальцы домиком перед собой.

Моя вилка замерла на полпути ко рту. Я почувствовал, как Мария рядом резко, почти незаметно вздрогнула, словно от удара током. Мы синхронно подняли на него глаза. Её взгляд был полон тревожного вопроса, мой — предчувствия чего-то неминуемого.

Император выдержал паузу, давая своим словам осесть в этой гробовой тишине. Его ледяные глаза скользнули по мне, затем по Марии.

— В декабре состоится ваше венчание перед ликом богов, — он выговорил это ровно, без интонации, как зачитывал бы указ о налогообложении. — Свадьбу же можно сыграть в удобное вам время.

В тишине, последовавшей за этим, прозвучал резкий, сдавленный кашель. Не простой, а тот самый, что используют, чтобы дать понять, прервать, выразить глубочайшее несогласие, не произнося ни слова.

Это кашлянула императрица.

Все взгляды, включая ледяной взор самого императора, устремились к ней. Она отставила бокал, аккуратно прикрыла рот изящной, почти прозрачной салфеткой. Её лицо оставалось совершенной маской, лишь легкая краска возмущения выступила на высоких скулах.

— Извините, — произнесла она сухо, голосом, в котором не было ни капли настоящих извинений. Она сделала небольшой, чисто символический глоток вина, а затем устремила свой холодный, отстранённый взгляд на композицию из овощей на собственной тарелке, будто в ней было заключено решение всех мировых проблем.

Тишина после кашля императрицы была взрывоопасной. Мария, сидевшая до этого скованно, внезапно выпрямилась. Её голос, когда она заговорила, звучал тихо, но с той самой стальной ноткой, которую я слышал раньше — ноткой принцессы, знающей свою цену и границы.

— Ваше Величество, — начала она, глядя прямо на отца, — такие вопросы должны обсуждаться напрямую со мной и моим будущим супругом.

Император медленно повернул к ней голову. На его губах появилась улыбка. Не тёплая, не отеческая. А та самая, хитрая и оценивающая, которую я видел в больнице.

— Да? — произнёс он, растягивая слово. — Прошу извинить мою торопливость. Я так был окрылён информацией, что моя дочь и граф Роберт Арканакс любят друг друга, что не смог поступить иначе, как заявить об этом на всю страну. — Он сделал паузу, и его взгляд, словно шило, перешёл с Марии на меня. — Думаю, вы тоже хотите поскорее стать ближе друг к другу. По крайней мере, перед богами. А в глазах империи можно подождать.

Это была ловушка, поданная под соусом отеческой заботы. Согласиться — значит признать его право решать за нас и эту дистанцию между «венчанием» и «свадьбой», которая звучала как отсрочка приговора. Возразить — вызвать бурю.