Я бросил взгляд на Малину, надеясь, что она подтвердит мои слова, скажет что-нибудь вроде «Да, Лана, не выдумывай, я просто скучала». Но то, что я увидел в её глазах, заставило мою надежду угаснуть. Её алые глаза блестели не просто интересом — в них был странный, почти одержимый, глубокий фокус, направленный на меня. Взгляд, который говорил о чём-то большем, чем просто дружба. Она смотрела так, будто я был той самой редкой книгой на языке эндэров, которую она наконец-то смогла прочесть.

— Говорила же тебе, — голос Ланы стал низким и опасным. — Всё. Отпусти моего парня. Сейчас же.

— Нет! — вдруг фыркнула Малина, топнув ногой, как капризный ребёнок, у которого отбирают игрушку.

— Почему нет? — Лана нахмурилась ещё сильнее. — Сама же говорила, что он… «индюк надутый» и «с ним только проблемы». Цитирую.

— Ааа… я не говорила такого! — Малина запротестовала, её бледные щёки окрасились румянцем. — Всё враньё! Сплетни!

— Ну-ну, — Лана подошла вплотную. — Отдай. И иди гуляй сама. Найди себе своего черепа, с ним поболтай.

— Надо с сестрой делиться! — выпалила Малина с обидой в голосе. — Ты вот вечно всё себе берёшь! Платья, украшения, внимание! А мне ничего не достаётся!

— Малина! — Лана топнула ногой, и эхо разнеслось по коридору. — Он человек, а не твоя новая кукла или заколка! Отпусти!

— Люди тоже бывают игрушками! — парировала Малина с детской, неопровержимой логикой. — Сама же говорила, что…

Она не успела договорить. Лана, словно пантера, метнулась вперёд и ладонью заткнула рот сестре. Затем она повернула ко мне своё прелестное личико, на котором расцвела самая невинная, солнечная улыбка.

— Ой, — сладко произнесла она. — Напридумывает она всякого, моя сестрёнка. Так! — она резко развернулась к Малине, сохраняя хватку. — А ну, брысь, плоскодонка! Отрасти сначала нормальные сиськи, а потом уж лезь к парням!

И прежде чем я успел что-то сообразить, Лана с силой отцепила Малину от моей руки и, схватив её за шиворот, потащила за собой, как провинившегося котёнка, в направлении женского общежития. Малина лишь бурчала что-то невнятное, но не сопротивлялась.

— Прости, Роберт! — крикнула мне Лана через плечо, уже почти скрываясь за поворотом. — Хандра у неё осенняя! Я с ней серьёзно поговорю! Люблю!

И они исчезли. В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только отдалёнными голосами и моим собственным дыханием.

Я стоял один посреди пустого прохода, всё ещё чувствуя на руке призрачное давление тонких пальцев Малины и видя перед собой её странный, затягивающий взгляд. Мысль пришла медленная и кристально ясная: «Да, пожалуй, сегодня лучше всё-таки прогуляться в одиночестве. Пока какая-нибудь ещё „почти что семья“ не решила со мной „подружиться“ или не потащила отращивать что-нибудь. Просто тишина, холодный воздух и никого вокруг. Идеальный план».

Я развернулся и пошёл в противоположную сторону, к дальнему выходу в сад, твёрдо намереваясь насладиться одиночеством, пока оно вообще было возможным в этой сумасшедшей академии.

РАЗБЛОКИРОВАНА СКРЫТАЯ СЦЕНА. ДЛЯ ВАС, ЧИТАТЕЛИ.

Тихий внутренний дворик Академии, тот, что за северным крылом библиотеки, был забыт всеми. Сюда не доносился гул голосов из столовой, не залетали мячи с поля для «Горячего Яйца». Только ветер шелестел пожухлой листвой, да старый каменный фонтан, давно замолкший, стоял как немой страж. Именно сюда, в это царство осеннего увядания и тишины, пришёл Громир.

Он шёл неспешно, его тяжёлые сапоги глухо стучали по выщербленной плитке. Его обычно открытое, веснушчатое лицо было странно отрешённым, взгляд уставшим. Он дошёл до скамьи из тёмного, почти чёрного дерева, стоявшей спиной к стене, и тяжело опустился. Скамья слегка скрипнула под его весом. Рядом лежало несколько жёлтых листьев, принесённых ветром.

Громир положил свои большие, сильные руки на колени и уставился в пространство перед собой. А точнее — на пустующее место рядом. Место, где всегда, с самого первого дня, сидел он. Эля. Та, кто своим бесшабашным смехом, дерзкими выходками и неистребимой верой в «авось» превратила серые академические будни в головокружительное приключение. Кто заставила поверить, что даже «пустышка» может стать центром вселенной.

Тишина давила на уши, и в этой тишине его собственный голос прозвучал глухо, неуверенно, будто он боялся, что его услышат стены.

— Всё это было ложью, да?

Вопрос повис в холодном воздухе, не находя ответа. Никто не отозвался. Только ветер чуть сильнее закружил листву у его ног.

Громир опустил голову. Его плечи, обычно такие квадратные и уверенные, слегка ссутулились.

— Видимо, так, — прошептал он уже самому себе. — Но… мне так не хватает тебя… Эля…

Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Голос стал тише, сдавленнее, полным горького недоумения перед самим собой.

— Знаю… почему же я скучаю по тебе?

Он знал. Потому что любовь, та самая, простая и честная, что зародилась в этом коридоре. Она была настоящей. И её теперь не было. Осталась лишь пустота на скамье, в комнате, в самой жизни, которую нечем было заполнить.

Глубокий, тяжкий вздох вырвался из его груди, похожий на стон. Он поднялся со скамьи, движением медленным и обречённым, словно на него вдруг навалилась невидимая тяжесть. Не оглядываясь на проклятое пустое место, он развернулся и пошёл прочь. Его широкая спина казалась невероятно одинокой в этом пустынном дворике.

А за углом, в глубокой тени арки, ведущей в крытую галерею, стояла она. Эля. Прижавшись спиной к холодному камню, она наблюдала, как его крупная фигура удаляется. Она видела его сгорбленные плечи, его медленную, усталую походку. Видела, как он прошёл мимо, не заметив её, погружённый в свои тяжёлые думы.

Когда он скрылся из виду, её собственные плечи дрогнули. Она опустила глаза, уставившись в трещину на плиточном полу. Длинные ресницы отбрасывали тень на бледные щёки. В горле встал ком.

— Я… я тоже скучаю… — выдохнула она так тихо, что слова растворились в шепоте ветра ещё до того, как достигли её собственных ушей.

Затем она резко, почти яростно, затрясла головой, словно отгоняя наваждение. Волосы, собранные в её фирменный строгий хвост, хлестнули по воздуху.

— Чушь, — прошипела она уже твёрже, с привычной, ледяной строгостью, обращённой к самой себе. — Всё это… чушь.

Она оттолкнулась от стены, выпрямилась, приняв свою обычную, безупречную осанку. Ни тени сомнения, ни капли слабости. Лишь холодная решимость и сталь в глазах. Сделав последний беглый, ничего не выражающий взгляд в сторону, где только что сидел Громир, она развернулась и пошла в противоположную сторону — чётким, быстрым, неумолимым шагом. Её силуэт растворился в полумраке длинного коридора, будто её и не было. Будто это был всего лишь мираж, порождённый осенним ветром и чьей-то одинокой тоской.

Субботнее утро затянуло одеялом из тишины и тусклого, льющегося сквозь шторы света. Я растянулся на кровати, как кот, и блаженно кайфовал от каждой мышцы, которая наконец-то не требовала немедленно вставать и куда-то бежать. Воздух в комнате пах пылью, старой древесиной и… сладковатым перегаром. Ах, да. Вчерашний вечер.

Мы с Громиром и Зигги сидели тут же, устроив импровизированный «совет двоих с половиной» — Зигги, как всегда, больше читал, чем пил. Громир изначально был каким-то притихшим, грузным, наливал себе крепкий виски и молча смотрел в стену. Потом, после второй стопки и моей дурацкой истории про очередную выходку в Питомнике, он вроде разошёлся, заулыбался, даже рассказал анекдот про тролля и алхимика. Но эта его начальная, тяжёлая задумчивость висела в воздухе, как невысказанный вопрос.

Сейчас оба дрыхли. Громир на спине, храпит ровно и мощно, как работающий двигатель. Зигги свернулся калачиком под одеялом, и только выглядывает чёрный хохолок волос. Идиллия.