Я протёр глаза, сел, опираясь на локти.

— Маша? Что… который час?

— Прости, что разбудила. Я просто… не могла дождаться. Вчера так и не удалось тебя навестить, когда ты окончательно пришёл в себя, — в её голосе прозвучала искренняя досада.

— Всё в порядке, — пробормотал я, нащупывая на тумбочке коммуникатор. 8:30. — Нормально. Самое время вставать.

— Да, — согласилась она, нервно поправив непослушный локон. — Роберт… я хочу тебя кое о чём попросить.

— Попросить? — я насторожился, окончательно прогоняя остатки сна. — О чём же?

— Понимаешь… как это лучше сказать… — она опустила глаза, рассматривая узор на одеяле. — Ты же будешь жить у нас? Во дворце. Верно? — Она посмотрела на меня, и я кивнул. — Так вот… папа… то есть, император… он считает, что раз уж ты будешь в наших стенах как мой… избранник, то мы должны… спать вместе. Он уверен, что у нас всё… ну, очень хорошо. Я не могла сказать ему правду о том, что у нас всё… трудно. Ты же понимаешь? Иначе мои прошлые действия с титулом и землями покажутся ему глупой сентиментальностью или, что хуже, политической ошибкой.

Я вздохнул, чувствуя, как надвигается новая головная боль.

— Понимаю, понимаю.

— Так что… нам придётся делать вид, что мы… сильно любим друг друга. И… будем спать в одной комнате. В одной кровати. Я пыталась возражать, говорила, что это неприлично, но… — её щёки окрасились румянцем, — он говорит, что «время сейчас другое» и что если мы так любим друг друга, то, цитата, «уже перешли все границы». Он… он думает, что мы уже… были вместе. Понимаешь? Вот так…

Мои мозги, ещё не до конца проснувшиеся, с трудом обработали эту информацию. Абсурдность ситуации заставила вырваться самый прямой вопрос:

— Он думает, что мы уже трахаемся?

Мария аж подпрыгнула на месте и стремительно зажала мне рот ладонью, её глаза стали круглыми от ужаса.

— Мы что, животные⁈ — прошипела она, оглядываясь на дверь. — Как ты можешь… так ещё и говорить!.. Фу! Отец скоро будет здесь, чтобы лично убедиться, что ты в порядке. Так что будь добр… сыграй роль человека, который меня обожает и который… ну… делает это со мной по ночам… — последнюю фразу она выдавила из себя с таким трудом, что казалось, она вот-вот задохнётся от стыда.

— Я понял, — сказал я, осторожно отводя её руку. Роль влюблённого поклонника перед императором… Чудесно. Просто замечательно. — Мне нужно умыться. А Оливия тут?

— Она готовит тебе ванную в смежной комнате, — ответила Мария, приходя в себя и снова становясь принцессой. — Она поможет тебе помыться.

— Я и сам могу, — пробурчал я.

Мария посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Она девушка. Так что…тебя это не смущает?

— А чему я должна смущаться? — спросила она. — Тому, что служанка помоет твоего… «дружка»? Мои служанки тоже меня моют, растирают, одевают. Это их работа, Роберт. Они для этого и существуют.

Я просто вздохнул, глядя в потолок. Бред, конечно, — промелькнуло в голове. Полное, абсолютное безумие этого мира, где человеческое достоинство заканчивается ровно на пороге аристократической спальни, а притворные любовные отношения перед всем двором считаются меньшим злом, чем признание в отсутствии этих отношений. Да, определённо, переезд во дворец обещал быть ещё тем приключением.

— Надеюсь это не станет проблемой… — пробубнил себе под нос.

Ванная комната при палате больше напоминала личные покои какого-нибудь курортного отеля высшего класса. Стены из тёплого бежевого мрамора, золотые смесители, встроенные в раковину в виде драконьих голов, и огромная круглая купель, уже наполненная до краёв водой, от которой поднимался густой, ароматный пар. Воздух был влажным и пах дождливым лесом и чем-то сладковатым — видимо, в воду добавили дорогих масел.

Оливия стояла у стены, возле сложенных в пирамиду пушистых полотенец. Она была неподвижна, руки сложены перед собой, взгляд опущен, но не робко, а с готовностью. Я сбросил больничный халат и, не обращая внимания на её присутствие (или делая вид, что не обращаю), погрузился в воду.

Горячая, почти обжигающая жидкость обволокла тело, мгновенно снимая остатки скованности в мышцах и усталость. Я откинул голову на край ванны, закрыл глаза и издал долгий, довольный выдох. Кайф. На секунду можно было забыть про разрушенную академию, погибших студентов, императора и необходимость притворяться влюблённым.

— Оливия, — сказал я, не открывая глаз. — Я тут и сам прекрасно справлюсь. Так что можешь просто постоять. Или даже присесть, если устала.

— Я могу помочь с мочалкой или массажем спины, — тихо, но чётко предложила она. В её голосе не было подобострастия, только деловитое желание выполнить обязанности.

— Не нужно, — повторил я, открывая один глаз. — Я, честно говоря, не привык к такому. Меня это… напрягает. Если кто спросит — скажешь, что мыла меня от пяток до макушки. Договорились?

Я увидел, как уголки её губ дрогнули, поползли вверх. Она не рассмеялась, но в её карих глазах вспыхнула тёплая, понимающая искорка.

— Вашему другу Громиру тоже стоит дать такой же ответ? — спросила она с лёгкой, почти неуловимой игрой в голосе.

Я фыркнул, и пузырь воздуха вырвался на поверхность воды.

— Ах, нет. Громиру можешь говорить как есть. Что его господин — дикарь и моется сам. Пусть знает правду.

— Хорошо, господин, — она почтительно кивнула, но улыбка так и не сошла с её лица. Она отступила на шаг, приняв прежнюю нейтральную позу, но теперь в ней чувствовалось лёгкое, почти дружеское понимание. Я снова закрыл глаза, позволяя горячей воде и редкому моменту простоты смыть с себя не только больничные запахи, но и часть тяжкого груза предстоящей дворцовой жизни.

Я стоял посреди палаты в простых, купленных Оливией штанах и тёмной футболке, чувствуя себя как школьник, вызванный к директору за прогул. Оливия металась рядом, её пальцы нервно перебирали складки её скромного платья.

— Это всё моя вина, господин, — причитала она шёпотом, но так, чтобы я слышал. — Мне следовало подумать о парадном костюме. Встреча с императором, а Вы… простите меня.

— Всё в порядке, Оливия, — успокаивал я её, хотя сам понимал, что выгляжу более чем неподобающе. — Он решил появиться внезапно. Никто не мог предположить.

Мария стояла рядом, выпрямившись в струнку. На ней было элегантное платье, подобающее для утреннего приёма, но её пальцы были так крепко сцеплены, что костяшки побелели. Она смотрела на дверь, и в её обычно спокойных глазах читалась редкая, почти детская тревога.

Дверь открылась без стука. Не потому что стучать не стали, а потому что её распахнули с той стороны. Вошёл он.

Император. Отец Марии. Он был высок, сутуловат от лет и бремени власти, но в его осанке чувствовалась стальная пружина. Лицо — жёсткое, с резкими чертами, прорезанное глубокими морщинами, особенно вокруг рта, сжатого в тонкую, неодобрительную линию. Густые седые усы и такая же седая, коротко подстриженная щетина на щеках. Но больше всего поражали глаза — цвета старого льда, усталые, но пронзительные, всевидящие. На нём был не парадный мундир, а строгий тёмно-серый костюм военного покроя, без излишеств, но на лацкане крошечным холодным огнём горела золотая императорская регалия — стилизованный орёл, сжимающий молнию.

За ним, на полшага сзади, вошли двое. Мужчины в такой же, но более скромной форме, с рядами орденских планок на груди. Оба были в годах, с лицами, которые когда-то, возможно, были красивыми, а сейчас напоминали вымытые дождём утёсы — острые скулы, глубоко посаженные глаза с синевой под ними, свидетельствующей о хроническом недосыпе и колоссальном стрессе. Министры. Или генералы. Или и то, и другое сразу. Они выглядели так, будто не спали со дня катастрофы.

Император остановился в двух шагах от меня. Воздух в комнате стал густым, как кисель. Мария, Оливия и я синхронно склонили головы в поклоне. Я смотрел в пол, чувствуя, как его тяжёлый, оценивающий взгляд скользит по моей простой одежде, по лицу.