Я шёл впереди, ощущая каждую ступеньку под ногами как отдельное испытание. Проходя через главный холл академии — огромное помещение с витражными окнами, где обычно кипела жизнь, — мой затуманенный взгляд зацепился за знакомую, но такую неуместную здесь фигуру.

Элизабет фон Штернау. Та самая, золотоволосая «фаворитка», что орала на меня на улице. Она стояла посреди зала, сияя в утреннем свете, словно драгоценная кукла, только что извлечённая из футляра. Рядом с ней, собранная и строгая, кружилась Катя Волкова. Катя что-то быстро и деловито объясняла, жестикулируя: «…сумки заберут служащие, не беспокойтесь… сделали абсолютно правильный выбор, переведясь к нам… сейчас я проведу Вас к директрисе для окончательного оформления…»

Они меня не заметили. Я был просто частью утренней толчки, ещё одним сонным студентом. Но внутри у меня всё медленно и верно начало расплываться. Не от злости или страха. От чистейшего, концентрированного абсурда. Углы реальности словно поплыли, окрашиваясь в сюрреалистичные тона.

Ой-йой. А вот и она. Моя личная, не назначенная, самопровозглашённая фаворитка. Прекрасно. Идеально. Просто блеск. Не хватало только этого вишнёвого варенья на торте под названием «Моя жизнь — пьеса для дураков». Добро пожаловать в академию, фрейлейн Штернау.

Я прошёл мимо, не замедляя шага, чувствуя, как усталая ухмылка сама по себе тянет уголки губ.

— Чего довольный? — сонно спросил Зигги.

— Да. — отмахнулся я. — Вспомнил забавный случай. Пошли, а то каша себя не съест.

Мы сидели в полумраке аудитории, где профессор бубнил что-то о магических константах, а на доске рос лес непонятных символов. Моя собственная тетрадь была девственно чиста, если не считать унылого грифона на полях(Ха! я художник!). Я потянулся к знакомому, идеальному конспекту Кати, лежавшему на краю её парты.

Но в этот раз её рука резко легла поверх тетради, накрыв её, как панцирем. Я удивлённо поднял взгляд. Катя сидела, выпрямив спину, её профиль был напряжённым и непроницаемым, взгляд прикован к доске.

— Кать, что с тобой? — прошептал я, наклоняясь.

— Ничего, — убийственно-ровным тоном ответила она, даже не поворачивая головы.

— Дай списать, — попросил я уже без надежды.

— Не дам.

Я вздохнул и перешёл к плану «Б». Сложив руки «домиком» и сделав максимально невинные, даже немного жалобные глаза, я прошептал:

— Пожалуйста, ну Катюш… Я же пропаду без тебя…

Она наконец повернула ко мне лицо. В её голубых глазах бушевала настоящая буря — гнев, обида, раздражение и что-то ещё.

— Думаешь, это на меня подействует? — её шёпот был резким. — Если на твоих… фавориток это и работает, то на меня — нет! Вон иди и строй им глазки! Или тем новеньким, что специально для тебя со всей империи съезжаются!

В её голосе прозвучала такая нехарактерная, едкая горечь, что у меня внутри что-то ёкнуло. Я не удержался и ухмыльнулся.

— Ооо… — протянул я с притворным пониманием. — Кто-то ревнует. Прямо на паре. Непорядок, староста.

Катя сурово, почти ледяным взглядом, смерила меня с головы до ног. Но я заметил, как её уши порозовели.

— Или, — продолжил я, делая вид, что меня осенило, — папа-герцог наказал ко мне «клинья подбивать»? Так сказать, стратегически привязать?

— Какой же ты… безнадёжный! — она выдохнула, и в её раздражении сквозил уже не гнев, а какая-то усталая досада.

— Катюш, ну серьёзно, — я понизил голос, стараясь звучать искренне. — Хватит дуться. Ты правда думаешь, я в восторге от всего этого… цирка? От этого внимания?

— Разве нет? — она бросила на меня быстрый, испытующий взгляд.

— Разумеется, нет, — сказал я мягко и, рискуя получить по рукам, осторожно положил свою ладонь поверх её руки, всё ещё лежавшей на тетради. Она дёрнулась, но не отняла её. — Мы же с тобой… друзья. Ну, или что-то вроде того. Друзья должны помогать друг другу, а не воевать из-за ерунды.

— Только я тут и помогаю всем! — фыркнула она, но её пальцы под моей ладонью слегка расслабились. — А толку? Знаешь, как часто мне прилетает от деканата из-за твоих… дружков? Громир, Зигги… Они идиоты! Вечно что-то нарушают, что-то ломают, создают проблемы на ровном месте!

— Разве только мои? — я приподнял бровь. — Нас на первом курсе, по-моему, около сорока трёх человек.

— Уже пятьдесят семь! — поправила она меня с видом эксперта. — Сегодня утром ещё одна девушка перевелась, а вчера — парень. Целая миграция.

— Надеюсь, парень не собирается в мои фаворитки, — пошутил я. — А то у меня там и так аншлаг.

И тут я увидел это. Маленькую, едва заметную улыбку, которая дрогнула в уголках её строгих губ и тут же была подавлена. Но я успел заметить.

— Не знаю. Может это все твое обаяние.

— Ооо, — протянул я с ухмылкой. — Катюш, это что, был комплимент? Мол, обаяние у меня такое, что даже парни сбегаются?

— Не дождешься! — она отдернула руку наконец, но её щёки залил предательский румянец. — Ладно… Списывай. Только, чур, не мешай слушать. И не смей говорить, что это я тебе разрешила.

Она с видом величайшего одолжения подвинула тетрадь ко мне, на самый край парты. А сама, сделав вид, что снова погрузилась в лекцию, сидела, пряча покрасневшее лицо. Я видел, как она краем глаза, украдкой, поглядывала на мою руку, выводящую в моей тетради кривые копии её идеальных формул. И в этом взгляде уже не было ни гнева, ни высокомерия. Было что-то другое. Смущённое, настороженное, но уже не враждебное.

Звонок прозвенел, разрезая монотонный голос профессора. Катя мгновенно вздрогнула, как заведённая пружина, и начала стремительно складывать свои вещи в сумку с такой точностью, будто готовила снаряжение для диверсионного рейда.

— Спасибо, что дала списать, — сказал я, медленно закрывая свою тетрадь с грифоном и свежесписанными, но всё равно непонятными формулами. — Ты куда так спешишь? На разбор полётов с очередным провинившимся первокурсником?

— К твоей фаворитке, — буркнула она, не глядя на меня, застёгивая молнию на сумке. — Элизабет Штернау. Нужно поселить её в комнату, выдать расписание, провести инструктаж. Хочешь познакомиться? Она только и ждёт.

— Нет, спасибо, — я ухмыльнулся, откидываясь на спинку стула. — Не горю таким желанием.

— А она, между прочим, только о тебе и говорит, — Катя наконец подняла на меня взгляд, и в её глазах плескалось чистое, неподдельное раздражение. — Бесит. «Мой Дарквуд», «великий Дарквуд»… Графиня, а ведёт себя как провинциальная девица, что уже заняла место в постели императора.

Мысль мелькнула внезапно, почти сама собой. Глупая, рискованная, но чертовски забавная.

— А ты скажи ей, — предложил я невинным тоном, — что Дарквуд, то есть я, думает сократить количество фавориток. Что, мол, ходят слухи — он уже присмотрел себе одну-единственную прямо здесь, в академии. Чтобы не распыляться.

Катя замерла с сумкой в руках, её брови поползли вверх.

— Зачем тебе это? — спросила она с подозрением.

— Помощь другу, — пожал я плечами. — Она же тут строит из себя выскочку, хочет меня «захомутать», как ты выразилась. Ха! Если уж пошла такая пьянка, — я сделал паузу для драматизма, — можешь сказать ей, что та самая единственная… это ты. Что ты — первая фаворитка. Де-факто.

Я ожидал взрыва. Возмущения, крика, обвинений в том, что я сошёл с ума. Но реакция Кати оказалась куда интереснее. Сначала её лицо исказилось в привычной гримасе негодования, губы уже готовы были выплюнуть ядовитое «Что⁈». Но потом… потом что-то щёлкнуло. В её глазах, обычно таких ясных и строгих, мелькнул холодный, расчётливый блеск. Уголки её губ дрогнули и медленно, против её воли, поползли вверх, складываясь в улыбку. Не ту, смущённую, что была раньше, а другую — коварную, почти хищную. Такую я у неё ещё не видел.

— Хих, — тихо фыркнула она, и в этом звуке было что-то новое, игриво-злое. — А это… мысль. Ты правда разрешаешь говорить от твоего имени? Пускать такие… слухи?