Ну, что ж. Не сработало.

— Выглядит скучновато, — продолжал я, отламывая кусочек круассана. Маслянистая крошка упала на тарелку. — Может, делегировать? Пусть какой-нибудь заспанный министр помучается.

На этот раз она подняла на меня глаза. В них не было утреннего смущения, ни капли той ранимой девушки, что пряталась у меня в груди. В них был холодный, оценивающий свет. Свет принцессы.

— Делегировать можно исполнение, Роберт. Контроль и понимание — обязанность правителя. Или того, кто претендует на то, чтобы быть рядом с ним, — её тон был мягким, но в нём ясно звучала грубость. Она отложила перо и аккуратно сложила бумаги в папку из тёмной кожи. Движения были точными, экономными. — Вчерашние… события, — она слегка запнулась на этом слове, — не отменяют распорядка дня. У меня через полчаса аудиенция у её величества императрицы для обсуждения благотворительного бала в пользу пострадавших от безумия чудовищ. Затем согласование с казначеем. После обеда — доклад от главного садовника по зимней консервации императорских оранжерей.

Она произнесла это как заклинание, как перечень приговорённых к казни. Во всём её существе сквозила не просто занятость, а тяжесть короны, которая хоть и не лежала ещё на её голове, но уже давила на плечи всей своей немыслимой тяжестью.

— Звучит захватывающе, — не удержался я от лёгкой, уже чуть раздражённой, иронии. — Особенно про садовника. Может, я пойду с тобой? Постою с умным видом. Или принесу тебе ещё кофе.

Мария встала. Её фигура в строгом костюме казалась выше, тоньше, недосягаемее.

— Твоё присутствие на встрече с матерью будет расценено как провокация или неуместная фамильярность. А кофе мне подадут там, — она сделала едва заметную паузу, и в её взгляде промелькнуло что-то сложное — не сожаление, а скорее констатация непреложного правила. — Твой день свободен. Оливия позаботится о твоих нуждах. Осмотрите библиотеку, прогуляйтесь по зимнему саду. Но, пожалуйста, избегайте восточного крыла — там проходят служебные совещания.

Она не сказала «держитесь подальше от официальных залов». Она сказала это иначе, более изящно, но суть была та же: «Ты здесь чужой. Ты не вписываешься в этот график. Займи себя чем-нибудь тихим и не мешай».

Прежде чем я успел что-то ответить — пошутить, возмутиться или просто встать, — она уже сделала лёгкий, кивающий поклон, формальный и безупречный, повернулась и вышла из гостиной. Следом за ней, как тень, скользнула её служанка. Дверь закрылась беззвучно, оставив меня в компании с догорающим в камине поленом, остывающим кофе и Оливией, которая замерла у буфета, стараясь быть невидимой.

Я откинулся на спинку стула, глядя на пустое место напротив. Вкус круассана вдруг стал пресным. Утреннее довольство испарилось, оставив после себя ощущение пустоты и лёгкого, но неприятного щемления где-то под рёбрами. Она была права. Она была принцессой. А я… я был тем, кого она выбрала в партнеры, но кто пока не знал своего места в её отлаженном, железном мире. Игра в близость закончилась. Начался рабочий день. А у меня в расписании значилась только «свобода» в золотой клетке.

Свобода, о которой говорила Мария, оказалась самой изощрённой формой заключения. Мне было душно. Не от жары — в дворцовых покоях царил вечный, идеальный микроклимат, — а от этого всеобъемлющего, тотального контроля, обёрнутого в шёлк и вежливость.

Первым делом я попытался исследовать свои новые «владения». Я вышел из наших покоев в длинный, залитый светом коридор, украшенный гобеленами, изображавшими, как мне показалось, сцены усмирения каких-то морских чудовищ. Я прошёл шагов двадцать, наслаждаясь иллюзией самостоятельности, как из ниши возле мраморной колонны бесшумно выплыла фигура в ливрее.

— Графу угодно что-либо? — спросил мужчина с лицом вымученной учтивости. — Я могу сопровождать Вас. Библиотека находится в западном крыле, зимний сад — в северной галерее.

Это был не вопрос, а заявление. Я попробовал отшутиться:

— А если угодно просто заблудиться?

Стражник (а это был именно стражник, пусть и в одежде слуги) лишь чуть скривил губы в подобии улыбки:

— Во дворце Его Величества заблудиться невозможно. Позвольте мне быть Вашим гидом.

Так я и ходил — по бесконечным анфиладам залов, по галереям со щёлкающими под ногами паркетными звёздами, по оранжереям, где даже запах тропических цветов казался подчинённым строгому графику полива. Всюду за мной, на почтительной дистанции в три шага, следовала тень. То этот стражник, то внезапно появившаяся Оливия с озабоченным видом, якобы несшая что-то в соседнюю комнату. Пространство было огромным, но каждый его сантиметр был учтён, под контролем и наблюдаем. Я чувствовал себя экспонатом на экскурсии по самому себе — дорогим, хрупким и совершенно бесполезным.

От осмотра быстро заныла голова от обилия позолоты, стукнутых в полную силу бицепсов каменных атлантов и пугающего совершенства фресок. Я попросил отвести меня в место, где можно размяться. Мне любезно предоставили небольшую комнату в служебном крыле, некогда, видимо, бывшую комнатой для фехтования пажей. Здесь пахло старым деревом, пылью и слабым призраком пота. На стенах висели тренировочные клинки, в углу лежали матерчатые манекены. Хоть что-то, лишённое вычурности.

Я скинул парадный камзол, оставшись в простой рубашке, и начал упражнения — отжимания, приседания, растяжка. Физическая нагрузка немного рассеяла туман раздражения. Я бил по манекену, представляя то каменное лицо императора за ужином, то холодный, отстранённый профиль Марии за утренними бумагами. Но даже здесь я не был один. Дверь была приоткрыта, и в щели мелькала тень дежурного у входа.

После тренировки, обливаясь водой из простого глиняного кувшина (единственная искренняя вещь в этой комнате), я наконец вытащил коммуникатор. Экран был чист, никаких оповещений. Я набрал номер Громира. Вызов ушёл в пустоту, долго пытаясь установить связь, а затем сбросился с тихим шипящим звуком, характерным для магических помех. «Сеть нестабильна в некоторых районах столицы из-за последних событий», — вспомнились чьи-то слова. Попытка связаться с Зигги закончилась тем же. Я отправил текстовые сообщения: «Жив. Во дворце. Как вы?» Они зависли в статусе «отправляется», так и не сменившись на «доставлено».

Тогда я открыл чат с Ланой. Наша переписка была чуть сухой. Больше ничего. Я написал: «Лана. Я в порядке. В императорском дворце. Всё сложно. Отзовись». Нажал отправить. Прошла минута. Пять. Десять. Сообщение так и осталось непрочитанным, сереньким, одиноким в пустоте экрана.

Это уже не было просто раздражением. Это начало по-настоящему беспокоить. Лана не была той, кто молча смирится, что ее парень пропал, так ещё в императорском дворце. Её ярость была огненной, немедленной. Её молчание было страшнее крика. Либо с ней что-то случилось, либо… либо связь блокировали со всеми, даже с крупными домами. Мысль о том, что тонкие пальцы императорских служб могли аккуратно обрезать все его нити с внешним миром, заставила меня похолодеть внутри. Я даже представил, как Лана летит на галеоне… Надеюсь она это больше не повторит.

Я вышел из тренировочной комнаты и снова побрёл по коридорам, уже не обращая внимания на роскошь. Я смотрел в высокие окна на идеально подстриженные сады, на гвардейцев, замерших, как статуи, на своих постах. Всё здесь работало как гигантский, бесшумный механизм. И я был винтиком, который вдруг вставили не в своё гнездо, и теперь весь механизм слегка поскрипывал, стараясь его или притереть, или выбросить прочь.

Я вернулся в наши(мои и Марии) покои. Они были пусты, тихи и безупречно убраны. Даже следов утренней суматохи не осталось. Я стоял посреди гостиной, и давящая тишина звенела в ушах. Дорогой пленник. Обручённая игрушка. Политический актив. Всё, что угодно, но не человек, чьё слово что-то значит.

Тени в комнате удлинялись, сливаясь в единую сизую пелену. За окном ранний зимний вечер сгущался, заглатывая последние отсветы дня. Я стоял, прислонившись к холодному стеклу, и чувствовал, как позолоченные стены сжимаются вокруг, тихо и неотвратимо.