Я медленно поднял руку и щёлкнул пальцами прямо перед её носом.

— Ау. Очнись. Ты совсем с катушек съехала? Кто, по-твоему, захочет целовать твой зад после такого?

— Все целуют мой зад! — выкрикнула она, и в этом крике было уже отчаяние. — Все! Только ты! Только ты не хочешь!

Я не выдержал. Громкий, нервный, почти истерический смех вырвался у меня из груди. Это был смех над всем абсурдом, над её безумием, над моей собственной нелепой участью. И самое невероятное — Кейси смутилась. Её гневная маска дала трещину, и на её губах, против её воли, дрогнула какая-то неуверенная, растерянная улыбка.

— Что… что смешного? — попыталась она вернуть суровость, но вышло уже не так убедительно.

Я перестал смеяться. Вздохнул. И осторожно, почти нежно, прикоснулся пальцами к её покрасневшей от пощёчины щеке. Она вздрогнула, но не отпрянула.

— Почему ты такая сука, Кейси? — спросил я без злобы, с каким-то усталым недоумением.

— Я не сука! — попыталась она огрызнуться, но в её голосе не было прежней силы. — Что ты себе позволяешь…

Я не стал спорить. Просто шагнул вперёд и обнял её. Не как любовник, а скорее как… ну, как человека, который пытается удержать другого на краю пропасти. Она попыталась вырваться, забилась, но её движения быстро ослабели. Она замерла, тяжёлая и негнущаяся, её дыхание стало частым и горячим у меня на груди.

— Княжна, княжна, — тихо прошептал я ей в волосы. — Что они на тебя повесили, а? Твоя семейка… Что они такого вбили в твою голову, что ты даже с парнем, который тебе… интересен, ведёшь себя как генерал на плацу? Думаешь, это и есть сила?

Она молчала. Только её дыхание говорило о буре внутри.

— Ты хочешь занять место Марии. Я это понял. Хочешь быть первой. Но скажи мне… — я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В них уже не было чистой ярости, была растерянность, усталость и та самая, давно запрятанная боль. — Стоит ли оно того? Все эти интриги, эта злоба, это постоянное напряжение… Может, ты хочешь быть просто… счастливой? А всё это — трон, власть, подчинение — тебе просто навязали, как тяжёлое, неудобное платье?

Это было, видимо, последней каплей. Кейси резко, с силой вырвалась из моих объятий, отпрыгнув назад. Её лицо снова исказилось, но теперь это была не холодная ярость, а что-то другое. Что-то паническое, почти детское.

— Никто мне ничего не навязал! — закричала она, её голос срывался. — Я достойна править! Я сильнее! Я умнее! Я тут закон! Я!

Она бесилась. По-настоящему, по-детски. Топала ногами по безупречному полу, сжимала и разжимала кулаки, её черные волосы выбивались из хвоста.

— Подчинись! — выкрикнула она, ткнув пальцем в мою сторону. — Подчинись! ПОДЧИНИСЬ!

Но в этом крике уже не было власти. Было отчаяние. Отчаяние того, кто привык, что мир вращается вокруг его приказов, и вдруг столкнулся с чем-то, что эти приказы не слушает. Она была не страшной княжной, а избалованным, напуганным ребёнком, который требует свою игрушку, потому что не знает, как ещё получить то, что хочет на самом деле. А что она хотела на самом деле… Похоже, она и сама уже не очень понимала.

Я вздохнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Всё это — её истерика, её тени, её мания величия — было как душный, токсичный туман. Пора было выйти на воздух.

— Этого не будет, Кейси, — сказал я ровно, глядя ей прямо в глаза, в которых всё ещё плясали огоньки безумия и детской обиды. — Уж извини.

Я развернулся и направился к двери. Шаги были твёрдыми, хотя внутри всё дрожало от адреналина и отвращения.

— Куда ты? — её голос прозвучал сзади, и в нём снова проскользнула паническая нотка. Её пальцы вцепились в мою руку, цепко, как клешни. — Ты не можешь просто взять и уйти! Я не разрешаю!

Я остановился, не оборачиваясь, и медленно, но неуклонно высвободил свою руку из её хватки.

— А я и не спрашивал твоего разрешения, — произнёс я, глядя на дверную ручку. — Мне не нужен твой клуб. Не нужна твоя команда по «Горячему Яйцу». Не нужна твоя армия. И… — я на секунду задержался, — и даже ты сама, в таком виде. Я не знаю, для чего была вся эта ночная пьеска. Но с таким подходом… нам лучше больше не общаться.

За моей спиной наступила тишина, а потом она снова заговорила, но теперь её голос пытался найти другие, «козырьковые» ноты:

— Я… я умею петь! И танцевать! Я — мисс Маркатис три года подряд! Знаешь, сколько парней в Империи мечтают просто со мной поговорить⁈

Я не удержался. Улыбка сама расползлась по моему лицу. Я обернулся и увидел её — взъерошенную, с красным следом от пощёчины на щеке, но всё ещё пытающуюся держать подбородок гордо поднятым.

— Ха! Хочешь прикол? — я фыркнул. — Мне плевать. А я не хочу и не мечтаю. И… кстати, — я сделал небольшую театральную паузу, — я больше не Дарквуд. Если интересно, можешь посмотреть новый пакет документов у директрисы. Там всё официально.

Не дожидаясь ответа, я открыл дверь и вышел в тихий, тёмный коридор. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком.

Она стояла неподвижно, уставившись на дверь. Её руки медленно опустились вдоль тела. В её голове, обычно чёткой и стратегической, бушевал хаос. Она ждала. Секунду. Две. Ждала, что дверь снова откроется, что он вернётся, одумается, испугается последствий, поймёт, какую ошибку совершил.

Но дверь оставалась закрытой. В коридоре за ней не послышались шаги. Он действительно ушёл.

Её губы беззвучно шевельнулись, повторяя мои слова, как заклинание, которое отказывалось работать.

— В смысле… «не хочу»? — прошептала она в пустоту комнаты. Потом громче, с нарастающим, искренним недоумением, смешанным с зарождающейся паникой: — Да… как так-то?

Она подошла к дивану и медленно опустилась на него, всё ещё глядя на дверь. Её пальцы сами потянулись к щеке, коснулись того места, где он сначала ударил, а потом… погладил. Противоречивые ощущения смешались в один ком. Она была княжной Эклипс. Ей аплодировали залы, перед ней трепетали генералы, её имя внушало страх. А какой-то… какой-то вчерашний барон, нынешний граф… сказал, что она ему не нужна. И ушёл.

И самое странное, самое пугающее — он сделал это не из страха, не из расчёта. Он сделал это потому, что… ему было плевать. На её титул, на её достижения, на её угрозы.

Кейси сидела в своей идеально чистой, холодной комнате и впервые, пожалуй, за долгие годы чувствовала себя не всесильной княжной, а просто девушкой. Девушкой, которую только что отшили. И отшили не потому, что она недостаточно хороша, а потому, что с ней — со всей её короной, тенью и истериками — просто не захотели иметь дело.

— Как так-то… — ещё раз пробормотала она, и в её голосе прозвучала не детская обида, а начало какого-то нового, незнакомого и очень неприятного осознания.

Оставшуюся часть ночи я провёл в состоянии странного, тревожного полусна. Сознание то утекало в тягучие, бессмысленные сновидения, где тени Кейси смешивались с рычанием питомниковских тварей, то возвращалось с болезненной чёткостью к реальности: к потолку, к храпу Громира, к ощущению липкой усталости во всём теле. Когда за окном начало сереть, а часы показали время подъёма, моё измотанное сознание, наконец, начало отчаянно проситься в сон, но было уже поздно.

Привести себя в порядок — это было громко сказано. Я умылся ледяной водой, что едва смыла липкую пелену недосыпа, но не смогла убрать тени под глазами, похожие на синяки. Оделся на автомате. Затем, действуя как заправленный сиделец в сумасшедшем доме, я поочерёдно растолкал Громира и Зигги.

— Вставайте, спящие красавицы, — мой голос звучал хрипло. — Завтрак ждёт. Или мы его, или он нас.

Громир пробормотал что-то про булочки и снова захрапел, пока я не стащил с него одеяло. Зигги сел на кровати с видом человека, которого разбудили посреди сложнейшего расчёта пространственно-временного континуума. Мы, как три сомнамбулы, поплелись в сторону столовой.