— Вау, — ахнул Зигги, снимая очки и протирая их, будто не веря глазам. — Так чисто не было даже в день нашего заселения.

В этот момент из-за угла, ведущего в нишу с полками, появилась Оливия. Она ставила на место последний, казавшийся идеально ровным, стопку учебников. Увидев нас, она не смутилась, лишь слегка склонила голову.

Громир, который уже открыл рот для очередного комментария, вдруг покраснел, как маков цвет. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Оливию так, будто она была не служанкой, а явившейся в наш хлев богиней порядка.

— Спасибо, Оливия, — сказал я. — Ты… лучшая.

— Пожалуйста, господин, — она улыбнулась мне.

Я решил разрядить обстановку.

— Тебя устроили достойно? Всё хорошо с комнатой?

— Да, господин, всё прекрасно. Благодарю Вас.

Тут Громир бросил на меня взгляд, полный немой мольбы. Ладно, думаю, будь что будет.

— Оливия, хочу тебя познакомить со своими друзьями. Это Сигизмунд, — я кивнул на Зигги, который тут же сделал вид, что снова погрузился в конспект, — и Громир. Мы тут в академии, так что к ним можно обращаться просто по именам.

Оливия повернулась к ним и сделал лёгкий, почтительный поклон.

— Хорошо. Рада знакомству.

— И я… очень… рад, — запыхтел Громир, и, кажется, забыл, как дышать. Он судорожно схватил свою сумку, которая валялась у двери (видимо, Оливия сочла её недостаточно важной для уборки, или просто не успела), и вылетел из комнаты, как ошпаренный, оставив за собой лишь дуновение ветра и смущённое молчание.

Зигги медленно покачал головой, глядя на захлопнувшуюся дверь.

— Чувствую, что даже с алтаря он сбежит. Утешать невесту и ловить его, я не собираюсь.

Оливия смотрела на нас с лёгким, непонятным удивлением в карих глазах, будто наблюдала за странным, но безобидным ритуалом.

— Спасибо ещё раз, Оливия, — сказал я, подбирая свою сумку. — Можешь идти отдыхать. Отличная работа.

— Если что-то понадобится, просто позовите, господин, — кивнула она и, скользнув мимо нас, вышла в коридор. Мимо меня пролетел лёгкий, свежий шлейф — пахло чем-то цитрусовым и чистым, как после дождя.

Когда дверь закрылась, Зигги, не отрываясь от своего коммуникатора, спросил:

— А Лана не ревнует?

Я тяжело вздохнул, глядя на идеальный порядок, который вдруг показался немного стерильным и чужеродным.

— Надеюсь, что нет. Для неё служанки… это как предметы интерьера. Нужные, но не заслуживающие отдельного внимания. Гордость аристократии — тяжёлая штука, Зиг. Она просто не станет опускаться до ревности к прислуге.

Хотя, чёрт побери, в этом сумасшедшем мире я уже ни в чём не был уверен до конца.

Питомник встретил меня знакомой волной тяжёлого, многослойного запаха — едкой химии, влажной соломы, звериного пота и чего-то ещё, металлического и тёплого, что я всегда ассоциировал с кровью. Воздух здесь был густым, почти осязаемым.

Мартин, вечно нервный смотритель, возился у клетки с парой шипящих чешуйчатых тварей. Увидев меня, он так дёрнулся, что чуть не уронил ведро с мясными обрезками.

— Молодой человек! Граф! — залепетал он, поспешно ставя ведро на пол. — Вы чего?.. Сегодня же большой матч! «Огненные Лисы» против «Венценосцев»! Я думал, Вы там, на трибунах…

— Всё в порядке, Мартин, — сказал я, снимая куртку и вешая её на ржавый крюк у входа. — Если хотите, сходите на игру. Посмотрите. Я посижу с нашими подопечными, всю работу сделаю.

Лицо Мартина, обычно серое от усталости и вечного страха, вдруг просветлело. Его глаза, маленькие и запавшие, расширились.

— Правда? — прошептал он, и голос его задрожал. — Вы… Вы не шутите? Всю работу? А кормёжка? А уборка в клетке у Лютого?..

— Всё, Мартин. Всё сделаю. Идите. — Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела искренней. Мне действительно хотелось, чтобы он ушёл. Чтобы побыть одному.

— Спасибо… молодой человек… спасибо, — Мартин заморгал неестественно быстро, и по его щекам побежали две грязные дорожки от слёз. Он вытер лицо рукавом засаленного халата. — Я уж и не помню… честное слово, не помню, когда в последний раз ходил на такое… Всегда тут, понимаете… нельзя их одних…

Он засуетился, сбросил свой запачканный халат, натянул какой-то потрёпанный, но чистый пиджак и, продолжая бормотать благодарности, почти выбежал из питомника, хлопнув тяжёлой дверью.

Тишина, которая воцарилась после его ухода, была особой. Её нарушали лишь тяжёлое дыхание, поскуливание, скрежет когтей по металлу и булькающие звуки из дальних вольеров. Но это была тишина от людей. Именно то, что мне было нужно.

Я остался один. Один в этом полумрачном царстве из клеток, решёток и глаз, сверкающих из темноты. Я медленно прошёл по центральному проходу, и мутные, тяжёлые мысли, которые я старался гнать от себя среди шума столовой и напряжённого молчания комнаты, наконец нахлынули в полную силу. Лана и её игры. Мария и её долг. Громир с его внезапным и таким неловким увлечением. Зигги, зарывшийся в книги, как в нору. Сигрид где-то там, с её вечным презрением. Оливия с её странной, тихой преданностью… И я посреди всего этого. С графским титулом, который не греет, с поместьем, которое не кормит, и с даром, который больше похож на проклятие, выворачивающее реальность наизнанку.

Я глубоко вдохнул. Воздух был прогорклым, с явными нотами навоза и специфической, сладковатой вонью от тел магических существ. Парадоксально, но этот отвратительный запах казался сейчас честнее и проще любого парфюма в бальных залах. Здесь всё было просто: голод, агрессия, сон, инстинкт. Никаких двойных смыслов, никаких придворных уловок.

Подойдя к бочке с кормом, я взял вилы и принялся за работу. Монотонный физический труд, знакомые, почти ритуальные действия — раздать мясо, сменить воду, вычистить подстилку. В этом был свой, горький и вонючий, но такой желанный покой. По крайней мере, на пару часов.

Я закончил последнюю клетку, швырнул вилы в пустую бочку и тяжело опустился на ящик у стены. Руки дрожали от усталости, спина ныла, но в голове наконец-то прояснилось. По крайней мере, так мне казалось.

Передохнув, я поднял взгляд. Прямо напротив, в самой дальней и крепкой клетке, сидел белый медведь. Вернее, не совсем медведь. Белоснежная шерсть, массивные лапы, но часть его тела — плечи, спина — была покрыта причудливыми, сросшимися пластинами, напоминавшими костяной панцирь. И был у него третий глаз посреди лба — матовый, мерцающий слабым перламутровым светом. Он всегда спокойно смотрел им на меня, и в его взгляде читался древний, терпеливый разум.

Сейчас третий глаз был закрыт. Исчез. Будто его никогда и не было, осталась лишь гладкая шерсть.

— А это странно, — произнес я вслух, и мой голос глухо отдался в тишине питомника.

Раньше я мог с ними разговаривать, — пронеслось в голове. — Во всяком случае, мне так казалось. Было чувство, будто мы понимаем друг друга без слов. А сейчас… словно всё это был бред. Галлюцинации уставшего мозга. Почему они молчат?

Медведь, услышав мой голос, медленно подошёл к решётке. Он не рычал, не бросался. Он смотрел своими двумя обычными, тёмными глазами, и во взгляде его было что-то… виноватое. Жалостливое. Как у пса, который набедокурил.

— Что с тобой, старик? — тихо спросил я, вставая и делая шаг навстречу.

И тогда это случилось.

Из уголков его тёмных глаз выступили густые, тёмно-алые капли. Кровь. Она не текла струйками, а будто сочилась из самих глазных яблок. А затем сами зрачки загорелись изнутри. Не метафорически. Они вспыхнули ярким, неестественным, электризующим синим светом, как два крошечных, безжалостных прожектора.

Ледяной ужас пронзил меня от макушки до пят. Я отпрыгнул назад, налетев на бочку.

— Что за чёрт⁈

Я рванулся к стеллажу с приборами, где среди хлама должен был лежать старый, но работающий диагностический сканер. Мои пальцы нащупали холодный металл рукояти.

И в этот момент из соседней клетки, где содержалось что-то бесформенное и слизкое, вырвалось толстое, покрытое присосками щупальце. Оно не тянулось ко мне. Оно с дикой, безумной силой ударило по засову своей же собственной клетки, ломая заклёпки.