Он не смотрел на еду. Его алые глаза, холодные и неумолимые, уставились на меня.

— Так значит, — его голос был низким, размеренным, без единой эмоциональной ноты, — ты всё же решил бросить мою драгоценную дочь. Перед всеми… открывшиеся перспективы.

— Па-а-па! — грозно, протяжно предупредила его Лана, но в её голосе слышались скорее нотки паники, чем истинной власти.

Каин проигнорировал её, как проигнорировал бы чириканье воробья за окном.

— Газеты, — продолжил он, — все до одной, пестрят, что наш… скромный гость отныне — наследный принц Империи. Неожиданный взлёт для юноши из дома, чьё влияние последние десятилетия стремилось к нулю.

— Я тут вообще-то… — пробубнил я себе под тарелку, но голос потерялся в гулкой тишине зала.

— Это всё её саботаж! — зашипела Лана, её пальцы вцепились в край стола. — Эта стерва Мария! Она всё подстроила, чтобы опозорить нас и привязать к себе!

— Мы за столом, мышонок, — сказал Каин, и в его обращении к дочери вдруг промелькнула странная, почти пугающая ласковость. Но тут же его взгляд, как копьё, вернулся ко мне, и ласковость испарилась без следа. — В твоём последнем… послании, — он сказал это слово с лёгким оттенком брезгливости, будто прикасаясь к чему-то неприятному, — было указано подготовить тысячу тяжёлых рыцарей к бою. Я это сделал.

Он сделал паузу, давя на меня тяжестью своего взгляда.

— Конечно, лично я не одобряю ни твой выбор, ни твои методы. Но, как ни странно… госпожа Евлена, похоже, прониклась к нему симпатией. Или, по крайней мере, сочла полезным. Это единственная причина, по которой он сейчас сидит за этим столом, а не кормит ворон где-нибудь в придорожной канаве.

— Я не принц, — попытался я вставить яснее, но Каин уже отвёл взгляд, как будто мои слова были пустым местом, а Лана целиком погрузилась в яростное ковыряние вилкой в мясе.

И тут я заметил Малину. Пока мы говорили, она не притронулась ни к одному блюду. Её тарелка была безупречно чиста. Она сидела, откинувшись на спинку стула, её бледные пальцы были сложены перед собой. Но её взгляд… её алые глаза были прикованы ко мне. Не к отцу, не к сестре, а ко мне. Она изучала моё лицо, мою реакцию на слова Каина, с холодным, безразличным любопытством энтомолога, наблюдающего за букашкой в банке. В её взгляде не было ни поддержки, ни осуждения. Только это странное, всепоглощающее внимание, от которого по спине пробежал ещё один, отдельный холодок — куда более неприятный, чем ледяная вежливость хозяина дома.

Остаток ужина прошёл в гробовом, звонком молчании, нарушаемом лишь стуком приборов. Лана сидела, напряжённая как струна, Каин — невозмутимый и холодный, как ледник. Я ковырялся в еде, чувствуя себя непрошеным призраком за столом живых. Малина не ела и не пила, её пристальный взгляд время от времени возвращался ко мне, будто она пыталась разгадать сложную головоломку.

Наконец, Каин отодвинул стул. Его движение было тихим.

— Лана. Мой кабинет. Сейчас.

Он не взглянул ни на меня, ни на Малину. Лана, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд, послушно встала и последовала за отцом, оставив нас двоих в огромной, пугающей столовой.

Тишина после их ухода стала ещё гуще, плотнее. Малина поднялась со своего места беззвучно, как тень.

— Пойдём, — сказала она плоским голосом и вышла, не оборачиваясь.

Я поплёлся за ней по бесконечным, слабо освещённым коридорам, пока она не распахнула дверь в небольшую гостевую комнату. Не будуар, не библиотеку, а именно что комнату для ожидания — с парой кресел, камином, в котором тлели угли, и маленьким столиком с единственной книгой в кожаном переплёте. Всё здесь было функционально, лишено украшений и дышало временным пристанищем.

Малина устроилась в кресло напротив, уставившись на меня тем же неотрывным, аналитическим взглядом. Минуту, другую. Становилось не по себе.

— Что такое? — не выдержал я наконец.

— Ничего, — ответила она, даже не моргнув.

Чтобы разрядить атмосферу или просто отвести глаза, я потянулся к книге на столике. Старинный фолиант, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Я открыл его наугад, чтобы сделать вид, что читаю.

— Ты знаешь язык эндэров? — её голос прозвучал тихо, но в нём впервые за вечер пробилась живая нота — чистое изумление.

— Чего? — я оторвался от страницы и посмотрел на текст внимательнее. Да, буквы были странными, угловатыми, ничего общего с обычным языком Империи. Но… я понимал их. Слова сами складывались в смыслы в голове, будто я всегда знал этот язык. Лёгкое головокружение охватило меня. Очередной сюрприз моей «одарённости»?

— Видимо, коли читаю, — пожал я плечами, стараясь говорить небрежно.

Малина медленно поднялась с кресла. Её лицо стало серьёзным, почти суровым.

— Языком эндэров владеют только старейшие члены дома Бладов. Даже Лана его не знает. Отец учил только меня. Так что не неси чепухи.

Этот вызов нельзя было оставить без ответа. Я прокашлялся, чтобы выиграть секунду, и начал читать вслух, переводя на лету, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— «Вопреки всем заветам предков, дабы смирить гневом своим жалких, маловерных людей, мы возглавили двенадцать Чёрных Взводов архетипической ярости…»

— Закрой! — её шёпот был резким, как удар бича. Она стремительно подскочила ко мне и вырвала книгу у меня из рук, прижав её к своей плоской груди. Её глаза, обычно такие равнодушные, горели. — Тебе нельзя этого читать! Откуда ты знаешь этот язык⁈ Говори!

Я откинулся в кресле, глядя на неё сверху вниз. Она стояла так близко, что чувствовалось лёгкое тепло от её тела. Меня вдруг посетила абсурдная мысль: если бы так же близко стояла Лана, её грудь, полная и упругая, наверняка касалась бы моего подбородка. А вот у Малины… ну, чтобы коснуться, пришлось бы сильно постараться.

— Ты смотришь на мою грудь⁈ — её возмущение было мгновенным и искренним. Щёки покрыл нездоровый, гневный румянец.

Я не смог удержаться. Ухмылка сама поползла на лицо.

— Что? Грудь? Ты её, видимо, обронила где-то по дороге.

Она замерла. Покраснела ещё больше, до самых мочек ушей. Рука её дёрнулась, будто для пощёчины, но опустилась, сжавшись в кулак.

— Как такого… полюбила моя сестра… — прошипела она, и в её голосе прозвучала настоящая, горькая боль.

Мне тут же стало стыдно. Глупо, жестоко и не к месту.

— Извини, — сказал я мягко и, прежде чем она успела уйти, схватил её за руку. — Это была глупая, тупая шутка. Прости.

— Я обычно за такие слова кожу с живого снимаю, — пробормотала она, но не вырвала руку.

Вместо ответа я, действуя на каком-то дурацком импульсе, потянул её за собой и усадил к себе на колени, как маленького ребёнка. Она была удивительно лёгкой.

— А почему нельзя было читать? — спросил я, глядя поверх её головы, стараясь, чтобы вопрос прозвучал нейтрально.

Она не сопротивлялась, застыв в неловкой позе.

— Ты что творишь? — её голос дрогнул.

— Ты мне как сестра, — сказал я, пытаясь оправдать этот странный, интимный жест. — Так что нет в этом ничего…

— Как сестра? — она повторила тихо, и в её голосе прозвучала такая внезапная, глубокая грусть, что у меня ёкнуло сердце. Она резко отвернулась.

Положение стало невыносимо неловким. Я отпустил её.

— Не нравится, «братик»? — пытаясь сгладить, спросил я уже её отступающую спину.

Она обернулась у самого выхода. Её лицо было каменным, алые глаза метали молнии.

— Ты мне не брат, — отрезала она грубо, почти зло. Затем она вернулась, швырнула книгу мне на колени, ударив довольно чувствительно, и молча, не оглядываясь, вышла из гостиной, хлопнув дверью.

— Ну… ладно, — вздохнул я, оставшись в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей.

Любопытство пересилило. Я открыл книгу на случайной странице. Глаза сами находили знакомые, чёрные, угловатые строки. И я начал читать, сначала про себя, а потом и шепотом, потому что слова требовали выхода:

«…Евлена и Амика — две сестры дома Бладов, наши цветы на чёрных лозах, что понесут души неверных в мрачное царство Эрика. Ибо эго его ведёт их под светом розовых лучей. Матроны дома нашего не страшатся войти в объятия Хаоса. Ибо Блады, Дарквуды и Гинейлы — три столпа, что сплетают Треугольник Ужаса. Да наступит Ночь. А рыцари наши поднимут штандарты и направятся в лоно Эклипсов, дабы вырвать сердце тьмы и взрастить его в садах из костей…»