Анна сделала крадущийся, неслышный шаг вперед, ковер под ногами надежно гасил все звуки. Герцог не проснулся. Она приблизилась, затаив дыхание. Как странно, что монстр может иметь такое человеческое, усталое лицо. Ресницы темными полумесяцами лежали на щеках, губы были слегка приоткрыты.

«Ключница. Сосуд. Запечатать».

Слова из дневника стояли перед глазами, до боли сдавливая виски. Анна протянула руку, чтобы коснуться обнаженного плеча герцога, но замерла. Что она скажет? Что все теперь знает? Разве слова что-то изменят.

Герцог шевельнулся, его рука инстинктивно потянулась к другому краю кровати, нащупывая тепло Анны. Встретив пустоту, он приоткрыл глаза.

— Анна? — хрипловато спросил он. — Почему ты ушла?

Герцог приподнялся на локте. Его взгляд, затуманенный сном, упал на Анну, замершую у камина, и на знакомый переплет в ее руках. В глазах мелькнула мгновенная, дикая вспышка паники, тут же сменившаяся холодным, обжигающим гневом.

— Ты рылась в моих вещах? — резко и гневно выкрикнул герцог.

Он рванулся с кровати, забыв о наготе и шрамах, покрывающих тело. В эту секунду он снова стал маршалом Франции, защищающий свою неприкосновенность.

Анна не шевельнулась, в упор глядя на герцога. Его горящие гневом глаза столкнулись с ее холодным немигающим взглядом. Внезапно герцог обмяк плечами, его кулаки разжались, и пальцы беспомощно задрожали.

— Ты все прочла, — устало констатировал он.

Анна кивнула. Горло сдавил спазм, и она сглотнула ком, не в силах произнести ни слова.

— Значит, теперь ты точно уверилась, что видишь перед собой чудовище, — надломлено констатировал герцог и тяжело сел обратно на кровать.

— Я вижу… человека, — ответила Анна, — который сделал меня орудием. С самого моего рождения.

— Орудием? — герцог горько усмехнулся, — Нет, Анна, я никогда бы не посмел завершить это. Ты была… единственной надеждой. Моим искуплением. Проклятие я сам на себя навлек, а ты оказалась единственным возможным спасением от него.

— Спасение? Я? — голос Анны дрогнул, и она сделала шаг назад, к стене, будто ища опоры. — Ты собирался запечатать эту Тень, во мне? И это ты называешь спасением? Это спасение для тебя или вечная казнь мне?

— Не в тебе! — герцог снова одним коротким движением рванулся вперед, но замер, не коснувшись Анны, — Никогда в тебе. Я искал способ… использовать твою силу, твой дар, чтобы создать иной сосуд. Чтобы остановить это. Чтобы больше ни одна невинная душа не пострадала из-за моего безумия.

Он говорил страстно, почти задыхаясь, глядя ей прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь стену ее ужаса.

— Анна, эти записи… — он с силой провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Это были черновики безумца! Планы, которые я строил, когда не знал тебя. Когда видел в тебе только функцию, инструмент, последнюю соломинку! Я не смел бы… Я не смог бы осуществить это, узнав тебя по-настоящему!

Анна не перебивала. Да она и не могла вклиниться в этот страстный, обжигающий монолог.

— Я… хотел рассказать тебе все, — продолжал герцог, — Но боялся. Всей правды, высказанной разом, не выдержал бы никто. Я хотел уберечь тебя. Дать тебе время… привыкнуть ко мне. К той тьме, что неотступно следует за мной по пятам.

— Уберечь? — Анна пыталась говорить спокойно, — Монсеньор, вы мой муж. Между нами не должно быть больше тайн. Я не буду терпеть ложь. Даже ложь во спасение. Даже полуправду. Я уеду…

Герцог сжал покрывало.

— Анна, — его голос сорвался, — ты единственное, что у меня осталось.

Анна смотрела в сторону, покусывая губы, и молчала. Герцог отвернулся.

— Хорошо,— сухо сказал он, — Я отдам тебе Тиффож. Брак состоялся, и мы не сможем его аннулировать. Но я готов ответить на твои вопросы. Теперь действительно на все.

Он снова взглянул на нее и Анна молча кивнула, показывая, что принимает его предложение.

— Я недоговаривал, — сказал герцог без былой уверенности, — Но не лгал о главном, о своих чувствах к тебе.

— Я уже привыкла к тебе и твоей тьме, — тихо ответила Анна, — Но теперь привыкать придется к правде. Иначе между нами так и будет стоять это, — она кивнула на дневник в своей руке.

Герцог склонил голову.

— Я пытался защитить тебя от ужаса, а в итоге причинил еще больше боли, — сказал он с привычной иронией. — Но ты права, — он выдохнул, смиряясь. — Больше никаких тайн.

— Ты наблюдал за мной. Все эти годы, — воскликнула Анна. — Всю мою жизнь!

— Я наблюдал за чудом, — поправил герцог, снова оборачиваясь к ней, — За единственным светом, который оставался у меня в жизни. Да, это было грешно и безумно, но я не мог остановиться. Прости.

Но по тону можно было ощутить, что на прощение герцог не рассчитывает.

— Что же нам теперь делать? — прошептала Анна, глядя в окно, где занимался новый день. Ее мир в который раз пошатнулся и рухнул, и в этих руинах нужно было как-то обживаться.

— Я не знаю, — бесконечно устало ответил герцог. — Решай ты. Остаться… или уйти. Я не удержу тебя силой и не посмею даже пытаться.

Анна не шевельнулась, оставшись стоять в стороне от кровати. Герцог поднялся с кровати и поворошил кочергой догорающие в камине угли.

— Как? — выдохнула Анна, скользя взглядом по профилю герцога и пытаясь найти след очередного обмана. — Как ты мог наблюдать за мной все эти годы? Я бы… обязательно увидела тебя.

Герцог отвел глаза. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, словно подбирая слова для самой странной исповеди в своей жизни.

— Твой любимец… — начал он, — Тот огромный черный кот, что ходил по Монсерра, словно полноправный хозяин. Сидел с твоим отцом в библиотеке, когда тот работал. Тот, кого ты зовешь Обсидианом.

Анна застыла. Конечно, она помнила своего кота, с угольно-черной, отливающей синевой шерстью и пронзительным, почти человеческим взглядом. Который появлялся и исчезал, когда ему вздумается, и никто в Монсерра не смел его обидеть.

— Это был не просто кот, — спокойно продолжал герцог, — С детства я хотел власти… не только над людьми, но и самим мирозданием и его тайнами. Я много путешествовал, учил языки живые и мертвые, чтобы читать книги иных народов, чтобы беседовать с их мудрецами. Я нашел записи о гипнотических возможностях разума и воли. О силе внушения, способной изменить само восприятие реальности.

Глаза Анны расширились, но она не перебила.

— Это не то оборотничество, о котором болтают в деревнях, — герцог говорил медленно, подбирая слова для лучшего объяснения, — Я… скорее, внушал окружающим, заставлял их разум видеть то, что я хотел. Они видели кота, ощущали его тепло, слышали его мурлыканье, но это была лишь оболочка, маска, под которой скрывался я. Так я мог проходить там, где меня не должны были видеть. Так я приходил в Монсерра годами.

Анна задохнулась. Пытаясь осмыслить слова герцога и сложить их в единую картину.

«Кот… Обсидиан… годы…»

А потом память начала возвращать воспоминания. Вот Анна читает вслух стихи в своей комнате, а неподвижный Обсидиан слушает ее с непроницаемым видом. Вот она плачет в подушку после очередной унизительной выходки отчима, и лапа кота осторожно касается ее руки. Она переодевается перед очередным приездом Жюстина де Монфора, а золотистые кошачьи глаза наблюдают за ней…

«Боже правый… Он все видел. Все слышал. Каждую мою слезу, каждую дурацкую детскую тайну».

Анна ощутила себя униженной. Ей захотелось закричать, разбить что-нибудь, сбежать из этой комнаты, из этого замка, из самой своей кожи. Это было в тысячу раз страшнее, чем планы о Ключнице. То было покушение на ее будущее, а это — кощунственное, гнусное вторжение в ее прошлое, в самое сокровенное, что есть у человека.

— Ты… Ты шпионил за мной, — сказала Анна с такой болью и гневом, что герцог невольно отступил на шаг. — Все эти годы… Наблюдал, как за насекомым?

Она ждала, что он начнет оправдываться, и готова была разнести в щепки все его доводы. Но герцог молчал, склонив голову, и в этой тишине ее гнев растаял, сменившись щемящей теплотой. Да, герцог следил за ней, но он был единственным свидетелем ее одинокого детства. Жестокий обман оказался и единственным утешением, и эта двойственность сводила ее с ума.