Когда Анна приблизилась к столу, герцог медленно поднялся.

— Добро пожаловать в Шантосе, мадемуазель де Монсерра. Надеюсь, дорога не слишком вас утомила? — голос герцога оказался низким и бархатистым.

Анна сделала низкий реверанс.

— Благодарю вас, монсеньор. Ваш замок… поразителен.

Герцог слегка наклонил голову, и в уголках его губ дрогнула улыбка.

— Вы очень дипломатичны, мадемуазель. Мой замок и вправду может показаться… мрачным. Но надеюсь, со временем вы рассмотрите и его более приветливые стороны. И, прошу вас, не опасайтесь — здесь вам не причинят вреда.

В это Анна не была готова поверить. Герцог указал на место рядом с собой.

— Прошу. Давайте познакомимся ближе.

Герцог взглянул, как Анна устраивается на непривычно высоком для себя резном стуле.

— Вы боитесь меня, — произнес он утвердительно.

Анна в который раз ощутила бегущий по спине озноб.

— Я не знаю вас, монсеньор, — просто ответила она.

Герцог снова согласно склонил голову, и свет ламп дрогнул на его резных скулах.

— Справедливо для такой юной и неопытной девы, как вы. Но страх — плохой советчик, особенно здесь, в Шантосе.

Его длинные изящные пальцы коснулись края кубка. Анна невольно проследила за герцогом взглядом. Не руки воина. Руки ученого.

— Вы полистали мою книгу? — спросил он неожиданно.

Анна кивнула, не в силах отвести взгляд от пальцев герцога.

— Я читала ее почти весь день до ужина, монсеньор. Удивительный труд… вы знаете о растениях больше, чем я могла предположить.

В глазах герцога мелькнуло удовлетворение.

— Знания — единственная власть, которая не развращает, — произнес он негромко. — Я покажу вам позже свой сад, если желаете.

И в этот момент Анна осознала самое страшное:

Он был обаятелен.

Герцог не выглядел грубым или напыщенным. Его притягательность была тонкой, как запах яда, который сначала ощущается ароматом дорогих духов, и Анна не могла отвести взгляд. Потому что сквозь страх пробивалось любопытство, и это могло привести ее к гибели.

— Меня очень заинтересовала ваша книга. Особенно глава о мандрагоре. Я… — она запнулась, но потом решилась, — я всегда любила разбираться в травах. В Монсерра у меня был свой небольшой садик.

Уголки губ герцога дрогнули улыбкой.

— Как интересно, — произнес он, и в его глазах вспыхнул живой огонек. — Значит, у нас будет что обсудить.

Он снова отпил немного вина.

— Монсеньор, а… мой конь? Отис? Он… — Анна запнулась, смутившись своей внезапной вспышки заботы.

Легкая улыбка тронула губы герцога, он отставил кубок и вновь слегка склонил голову.

— Ваш Отис в полной безопасности и получает королевский уход. Норовистый красавец. Мои конюхи от него в восторге, — герцог сделал паузу, — и в ужасе одновременно. Кажется, он признает только одну хозяйку.

Анна тоже слегка улыбнулась и опустила глаза.

— Отис всегда был таким.

— Давно он у вас? — спросил герцог с интересом.

— Да. Его мне подарил отец, — голос Анны дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Незадолго до своей смерти. Когда мне было четырнадцать.

Между ними повисла недолгая тишина. Герцог изучающе смотрел на Анну, и его взгляд был таким проницательным, что ей стало жарко.

— Завтра, — сказал он, наконец, — мы могли бы прокатиться. Если, конечно, вы не против.

Анна ощутила как сердце учащенно забилось.

— Я была бы рада, — промолвила она.

'«Прогулка. Идеально. Пусть никто не упрекнет меня в нарушении этикета. Осмотреть окрестности для будущего побега — что может быть разумнее?» — Анна судорожно сцепила под столом похолодевшие пальцы и закусила губу, не глядя на герцога, а тот внимательно изучал все перемены эмоций на ее лице.

Де Лаваль медленно кивнул, его глаза в мерцании свечей казались сейчас совсем темными.

— А что же вы не едите? — заботливо спросил он. — Робеете? Но это же теперь и ваш дом.

Анна оглядела стол. На нем стояло столько блюд, что она едва могла поверить, что это ужин всего для двоих:

Здесь было несколько видов хлеба: белые караваи из просеянной муки, темный ржаной с тмином и даже редкий «хлеб для господ» с медом, корицей и мускатным орехом, несколько видов сыров: острый овечий, нежный козий в виноградных листьях и золотистый шафрановый сыр из Бургундии.

На отдельных больших блюдах лежали, исходя паром, перепела, фаршированные каштанами, зайчатина в густом винном рагу, тонко нарезанная ветчина с розмарином, форель в лимонном соку, поданная на хрустящем ложе из водяных трав.

Здесь же стояли, ожидая своего часа сладости: груши в меду, засахаренные миндальные цветы и фиалки, виноград, привезенный, судя по свежести, из южных провинций.

Анна впервые в жизни видела настолько роскошное угощение, в ее доме так не готовили даже по большим праздникам.

«Я должна попробовать по кусочку от всего,— решила она. — Пусть это даже будет мой последний ужин, он того стоит».

Герцог пил вино из позолоченного кубка с эмалевыми вставками, а ей подал тонкий венецианский бокал, казавшийся хрупким, как лепесток.

Анна заметила рядом с тарелками, кроме ложки еще один предмет.

— Что это? — спросила она, чувствуя неловкость.

— Новое итальянское изобретение,— герцог придвинул к Анне приборы. — Так есть намного удобней и руки не пачкаются. Это вилка.

Он слегка привстал и положил на тарелку Анны немного от каждого блюда, словно догадавшись о ее желаниях. Анна попробовала есть странным двузубым предметом, и это оказалось не так просто. Герцог же, судя по всему, давно им пользовался.

— Не смущайтесь,— он бросил на нее очередной проницательный взгляд. — У нас в Шантосе мы больше ценим вкус, а не церемонии. Ешьте.

Он налил ей в бокал что-то удивительно ароматное.

— Это гипокрас,— пояснил герцог в ответ на ее невысказанный вопрос. — Мой любимый напиток. Вино с пряностями и медом.

Анна уловила привкус гвоздики и корицы, прочие остались для нее загадкой. Когда подошло время десерта, герцог подал ей засахаренные фиалки, похрустывающие на зубах, и вареные в меду груши, политые густым фламандским вином.

Теплый свет свечей дрожал на позолоченных кубках, но Анне внезапно стало холодно. Она наблюдала, как герцог неторопливо разрезает грушу своим ножом с рукоятью из черного дерева, и думала о том, сколько женщин сидело на ее месте до нее.

Его улыбка была безупречной, голос — обволакивающим, как бархат. Герцог слушал ее рассказы о садике с неподдельным интересом, кивал, когда она упоминала Отиса, даже пошутил насчет норовистости коня. Слишком идеально.

«Сколько раз он так же спокойно ужинал с другими?»

Мысль ударила с новой силой:

«Двенадцать жен! Всех их тоже угощали засахаренными фиалками? Все они верили его комплиментам?»

Двенадцать женщин до нее сидели за этим столом, пили это вино, любовались этими фресками. Куда они исчезли?

«Почему он так старается? Чтобы я расслабилась? Чтобы забыла, что здесь пропали несчастные? Или… он действительно такой? Может, слухи — всего лишь наветы завистников?»

Герцог взглянул на Анну сквозь бокал, и красное вино отразилось в его глазах.

— За ваше здоровье, мадемуазель де Монсерра.

Анна автоматически пригубила гипокрас, но во рту было горько.

Если попробовать представить, какими были двенадцать женщин до нее? Вот одна — наивная, юная провинциальная дворянка, ослепленная блеском титула и богатства, может, даже успевшая по-настоящему влюбиться в него — в этот пронзительный взгляд, в эти губы, умеющие шептать сладкие, убедительные слова…

И вот другая — чуть постарше, чуть умнее, она уже что-то заподозрила. Заметила, как герцог порой замирает, уставившись в пустоту, будто внимая голосам из иного мира, недоступным для обычных смертных.

И, наверняка, была среди них и третья — та, что пыталась бороться. Но и ее постигла та же участь.

Анна снова, до боли, закусила губу. Что ее ждет? Первый вариант: герцог женится на ней, и через год, а то и меньше, она «умрет при родах». Второй: она случайно узнает какую-то страшную тайну Шантосе, и ее найдут на рассвете в одном из внутренних двориков с перерезанным горлом. И третий, самый невероятный: она окажется единственной, кому удастся пережить брак с герцогом де Лавалем.