Сия невыносимо тяжкая скорбь в горестных болях продолжалась у меня в воскресенье Judica[860] и затем целую неделю до пятницы, да так, что страдание и крики возвращались ко мне то громкими и нечеловечески сильными, то обычными с хрипотцой, днем и ночью, по крайней мере, целых VII раз, а часто и больше того, тем образом, как я прежде указала и описала. Посему упомяну теперь кратко об этом. Да и речь приходила нередко ко мне, иногда же не приходила совсем. А с пятницы до воскресенья Domine ne longe[861][862] улеглись крики и прочее. Я лежала в полном бессилии и внешне в глубоком молчании, так что даже не могла помолиться, однако внутренне, в сугубой радости и сладком веселье, сохраняла в сердце моем имя Иисуса Христа, будучи настолько сильно обременена им и уловлена, что не хотела никого терпеть возле себя и ужасалась, когда ко мне подходили. И это всё из-за крепких деяний Господа моего Иисуса Христа в душе моей. Ибо если я могу стяжать сие имя, то у меня ни в чем не имеется недостатка. Но если оно закрывается от меня, то я бедна, скорбна и лишена всякой радости. Воистину, я разумею сие так: сладостное имя «Иисус Христос» имеет особое место в сердце моем. И Он его Сам приуготовляет во мне Своей благодатью, когда милосердно запечатлевается в сокровенном моего сердца даже до II раз, насколько я понимаю: особенным образом и в обновленной благодати сокровенного прикосновения. Если я ложусь на это самое место или касаюсь рукой, кладу на него что-нибудь либо надавливаю, то чувствую сладкую благодать, которая проходит у меня через все члены и с такой силой вторгается в сердце, что я едва могу перевести дух; и сладостный вкус подымается у меня через горло в уста. Впервые со мной такое случилось как-то на Пасху. Я как раз приняла Его священное тело и отошла от алтаря, хотя до этого мне было весьма больно и скорбно. Другой раз такое случилось со мной в одну пятницу, когда я шла от могил в хор. Уже стоя у входа во храм, я ощущала сладкий запах, которым, как казалось, был наполнен весь хор. Тем самым мне в сердце было впечатлено сладостное имя Иисуса Христа. Оно заполнило его могучей силой и властно заняло в нем свое место. От богатой полноты его изобильной благодати я восприняла дивную, пронизывающую и сладостно истаивающую силу во всех моих членах. В третий раз оно мне было дано после заутрени перед самым принятием тела нашего Господа, снова с весьма сильной сладостью и новым прикосновением сокровенной благодати. В этом имени мне сообщается множество новых даяний, из него я могу многое уразуметь, говорить и писать о том, чего я прежде не знала, как я об этом уже сообщала. А особо мне было даровано обновленное уразумение истины, когда я примечаю, если передо мной глаголют неправду. На это у меня не находится другого ответа, кроме как несколько раз повторить: «Полагаю, это неправда». Временами я примечаю, что люди в сердце своем думают о том или ином деле вовсе не то, о чем говорят словеса из их уст. Тогда мой ответ относится к этому мнению, а не к их словесам. Но если я от кого-нибудь слышу правдивое слово, то ощущаю в сердце сладкую силу истины, словно бы вижу великое, благочестивое дело, сделанное человеком. Четвертый раз сие имя давалось мне после сильного томления, испытанного мной по тому, чтобы Бог совершил любовный прорыв[863] в мое сердце. Тогда-то Он сделал, как написано выше, чтобы сей прорыв я испытала во сне. И у меня было отнято сердце — как случалось и прежде, когда имя «Иисус Христос» было мощно запечатлено в моем сердце новой благодатью и с наисладчайшим восприятием Его присутствия, которое открывалось в этом имени[864] и которое я затем долго чувствовала, будучи не в силах думать о чем-либо другом, что я до того видела или слышала. Ибо и о сновидении я не пишу ничего, кроме того, о чем потом вспоминаю с великой благодатью в течение долгого времени. В оных четырех дарованиях мне сообщены именем Иисуса желания, о которых я писала, а также прошения, которые я произношу при чтении моих Paternoster. Сии четыре запечатления[865] имени Иисуса Христа мне были даны одно за другим в течение всего одного года с лишком.
В Пальмовое воскресенье[866] ко мне трижды приходили крики и речь перед трапезой. Но особая скорбь и печаль посетила меня во время чтения страстей, и это при том, что я даже не знала, что их читали в тот час. В среду крики и речь вернулись опять с болями сильнее, чем прежде, и вновь при чтении страстей. А когда в Великий четверг я принимала нашего Господа, то увидала в сосуде так много гостий — ибо конвент еще не приобщался нашему Господу, — что почувствовала величайшую благодать, в каковой мне пришла долгая речь со сладостной радостью. Потом, вспоминая о том, что увидела, я ощутила новую сладость, и во мне обнаружился новый способ ведения речи — при затворенных устах, посредством сокровенных словес, каковые никто, за исключением меня, не разумел и не замечал. Такие словеса порождали у меня сладкий, бесформенный голос в устах. Nota: «Ego vox clamantis in deserto etc.»[867][868], iterum: «Fac me audire vocem tuam, vox tua dulcis etc.»[869][870]. И позже сие часто случалось со мною в этом году. Тогда уста у меня затворяются с силой, так что я не смогла бы изречь ни единого слова, если даже стала бы умирать. Сия сокровенная речь, о которой я много писала, проходит у меня с тою же радостной легкостью в сердце, с какой и возникла — тем самым образом, как полногласные звуки мастерской игры на струнах начинаются сладостным предзвучием и завершаются сладостным послезвучием. В такие-то мгновения я вкушаю надмирную сладость. Если бы не было иного Царства Небесного, то мне, кажется, хватило бы и такого, и никакое творение не сумело бы разлучить меня с Богом даже на волосок. Когда я после этого заснула, меня разбудило любезное страдание Господа моего внезапным выстрелом (saggita acuta[871]) Его любовного луча, [проникшего] в мое сердце с великой болью. Благодаря Его благодати я уяснила мыслями и чувством, что настал тот самый час, в который страдание возлюбленного Господа моего началось с моления на [Масленичной] горе, когда Он покрылся кровавым потом[872]. Нечто подобное мне было дано год назад тем же образом и в то же самое время. Впрочем, и за четырнадцать дней до этого я ощущала Его в моем сердце с немалою болью в этот же час, ничего не зная о часе, хотя и полагая, что он наступил. Что касается подлинного знания, то оно мне было дано в другой раз — в тот час, о котором я только что написала. Сие произошло тем же образом, как в чувственном знании[873] мне был сообщен в сладостной радости час Его рождения по человечеству на Рождество, как я писала об этом прежде[874]. Этот час я и раньше узнавала нередко еще до того, как мое чувство угадывало и определяло, что он наступил. Восстав ото сна, я сперва ужасаюсь от великой благодати и неизреченной радости, каковую сердце мое в сей час ощущает.
Item после заутрени Страстной пятницы ко мне приходили те же громкие крики и речь три раза до службы. Во время богослужения громкие крики повторялись вместе с горькой жалобой после них. То и дело я произносила в тоскливом страдании и великом плаче: «Увы, Господи мой Иисусе Христе!» Вследствие этого я так полна сердечным горем и щемящей тоской, что при созерцании Его изобилующих болью страстей, какие Он принял в тот день на Себя ради нас, меня ничто не может порадовать. Страсти прямо-таки стоят предо мной, словно я вижу их моими очами. И при мучительном виде, который переполняет меня, я не взираю на Его вечную славу, на красоту и сияние, каковые Он имеет на небесах, и не могу быть ими утешена, если даже сестры, находящиеся при мне, усердно меня утешают. А тут у меня ощущалась боль внутри рук, словно они у меня растянуты, разодраны и пробиты, и я подумала, что они мне уже более ни к чему. Почувствовала странную и удивительную боль в голове, будто она у меня проколота и проломлена. Боль была настолько мучительной, что голова быстро и сильно дрожала, качалась, и сестрам приходилось держать ее изо всех сил, и все-таки они не могли ее удержать, она дергалась у них под руками. Сие дрожание я чувствую и по Пасхе долгое время, если о чем-нибудь усердно молюсь, читаю или всерьез говорю. Еще ощущаю болезненную ломку во всех моих членах, особенно с обоих боков, в спине, в руках и ногах, и мне кажется, что я нахожусь в предсмертной агонии. Всего этого страдания мне вполне хватило бы, чтоб умереть, будь на то воля Господа моего, и я на это сильно надеялась: «cupio dissolvi»[875][876]. Прежде всего остального, что мне могло бы подать преходящую радость, у меня было великое устремление к смерти: «michi vivere Christus est et mori lucrum»[877][878].
