Едва я собралась произнести «Jhesu, via», меня крепко хватануло благодатью — да еще с такой силой, что ко мне пришла речь с присутствием Божиим, как о том писала я прежде. В нем мне был явлен зримый свет. Сей проник в меня с непомерной сладостностью, излился во все мои члены и охватил меня, да так сильно, что я долго не могла шевельнуться. Если бы в течение дня мне нужно было бы говорить, то я не смогла бы изречь ни единого слова. На ночь мне пришлось улечься без вечерни и вечерней молитвы. Их я прочитала только во время заутрени. Вот так-то неложные обетования нашего Господа были на мне с такой любовью исполнены, что я и впредь предавалась бы Его истине с наслаждением и с вожделением — всем Его дарованиям, как ведомым, так и неведомым, поскольку признаю за Ним истину и приняла сию истину из Него. Мне приносит сладкое утешение, что лишь Он — искусник и пособник во всей моей жизни. И я жажду от живой истины Иисуса Христа, чтобы Он мне помог. Как позволил тут Себя воспринять в присутствии сладкой Своей благодати[778], как сообщил истинное доверие к Себе и в нем снабдил меня любезной христианскою верой — так мне позволил и там насладиться Собою из Его божественной ясности и чтобы тогда божественной истиной была восхвалена вся моя жизнь. Ибо без этой хвалы всякая хвала остается без силы, покуда мы не восприимем истинного удостоверения от вечного Божия слова.

Итак, я понуждаюсь [к писанию] волей, повелением и неложными обетованиями Бога, данными мне. Он хочет умножить во мне Свою благодать тут и там во всей благодати, в которой мне Себя подавал[779]. А я всё откладывала, так как не умела о том написать. Потом, когда уже дошла до середины книжки, меня обуяла величайшая радость о детстве нашего Господа вкупе с самой сладостной благодатью. Да и жажда Его святых дел любви была мне тоже дана, причем с особою силой. Я была милостиво понуждаема Его любовью и Его присутствием <...> об этом поведать. Но в благодати меня охватили робость и страх. И тогда из-за того, что я была в робости, мне был ответ от моего Бога и Господа: «Матерь Моя, она была незапятнанной и чистейшею Девой, и у тебя не будет в том недостатка, ибо всю свою чистоту ты восприняла изо всех Моих страстей». В себе самой я сказала, что нет никого, кто был бы более достойным, чем Его нежная Матерь. И мне было отвечено моим возлюбленным Господом: «Творящий волю Отца Моего, тот Мне Мать и Отец»[780].

У меня есть фигурка Младенца-Господа нашего в колыбели[781]. И я бываю столь сильно понуждаема моим Господом — с сильнейшей сладостью, радостью, любовью, а также Его благостной просьбой, когда мне моим Господом говорится: «Если Меня не будешь сосать, то Я у тебя Себя отыму, и ты пылко восхочешь Меня», — что я беру фигурку из колыбели, возлагаю ее с изрядным весельем и с наслаждением на мое обнаженное сердце и чувствую могучую благодать от присутствия Божия, и меня берет удивление, как это наша любезная возлюбленная Госпожа могла выносить постоянное присутствие Бога. Тогда-то мне дается ответ неложными словами ангела Гавриила: «Spiritus Sanctus supervenit in te...»[782][783] Но мое удовольствие и блаженство — в сосании: в том, что я очищаюсь из Его чистого человечества и возжигаюсь из Него Его жаркой любовью, проливаюсь насквозь Его присутствием и Его сладкою благодатью, что тем самым увлекаюсь в истинное наслаждение Его божественной сущности, вместе со всеми любящими душами, жившими в истине.

С тех пор, как начала писать книжку, я испытываю сильное влечение к детству нашего Господа, особенно к тому, о чем написала, и к Его сладчайшему обрезанию, чтобы мне из него упиваться Его святой кровью, она же изобилует силой и воскипает любовью. Я обретаюсь в столь страстном желании, что охотно отдала бы за то свою жизнь. Это желание донимает меня денно и нощно, так что ночью я часто не могу уснуть из-за подлинно божественного желания и томления, каковое испытываю в хоре по присутствию божественной благодати, подающейся мне.

Тогда же у меня появилась привычка, что когда я собираюсь приняться за чтение моих Paternoster, то крепкой любовью с силой вынуждаюсь к тому, чтобы прижать Его к своему сердцу. Мне сообщается столь мощная благодать и сладость, что я не способна взирать ни на что, кроме Него, и пребываю в сладкой истоме до тех пор, пока не достигну того места, где открываются любезные страсти Господа моего. От детства и до священных страданий моего любезного Господа радость и благодать у меня изменяются, и мне дается, чтобы во всяком страдании предать себя Богу, да еще с такой сильной и любящей радостью, чтобы тотчас оставить при Нем [всю] мою жизнь[784].

У меня имеется большое распятие, и я понуждалась великой любовью и присутствием Божьим к тому, чтобы брать сей самый крест, прижимать к моему обнаженному сердцу и вдавливать его изо всех моих сил, какие только имею. От радости и сладостной благодати, которые посещают меня, я никогда не чувствую боли и надавливаю его с такой силой, что у меня на сердце и на теле проступают смертельные пятна. И тогда мой Господь мне часто нашептывает милостиво и любовно: «Береги себя, позволь быть нам вместе и по-другому. Желаю сего от тебя из страстной любви». Но сокровенная жажда и радость бывают во мне настолько велики и сильны, а распятие так крепко прижато, что если бы я даже хотела, то не сумела бы его от себя оторвать до тех пор, пока присутствие Бога одолевает меня столь сильной и сладкою благодатью. В день, когда я принимаю нашего Господа, мне изнутри, с пылкой христианской любовью сообщается Его подлинное присутствие. Сие присутствие я обретаю в моей душе просто и без посредничества благодаря любви, принудившей мою душу [к принятию нашего Господа]. И мне известно, что я имею в себе живительную силу Бога, Его священную кровь и плоть. В этот день я предоставляю Ему действовать в себе, и Он поступает со мной по любви и по Своему милосердию. Я же испытываю удовольствие, когда воочию представляю себе, как во мне перевоплощается таинство.

Item однажды ночью я лежала [в постели] и, едва зазвонили к заутрене, была уловлена обычным молчанием, так что я думала, что не сумею подняться. И мне было сказано моим возлюбленным Господом: «Подымайся и ступай ко Мне в хор, и Я сотворю тебе такое же благо, какое творил в прежнее время». Я встала с большой радостью, прочитала заутреню и отправилась в хор. Мною овладела огромная радость о младенчестве нашего Господа. Я взяла Его младенческий образ, прижала изо всех моих сил к моему обнаженному сердцу и почувствовала при этом человеческое прикосновение Его уст к нему. Меня пронзил столь великий божественный ужас, что я сидела довольно долгое время, не будучи в силах чего-либо сделать. Ужас был у меня отнят великою радостью и благодатью, и я сумела довести мою молитву до конца. Господу моему, чистой истине, несомненно, известно, что ни при каком даровании, бывшем мне от Бога в прежние времена, я никогда не испытывала столь сильного страха: был ли то воистину Он или то было [всего лишь] великое устремление к Господу моему? И мне было в ответ от верности, не знающей лжи, Господа моего: «Сколь подлинно Я соединился с тобою в Моем священном страдании и в святом Моем таинстве, столь же подлинны Мои дарования, коими Я захотел тебя наделить из приязни к тебе». У меня не хватило мужества сказать о том хотя бы одному человеку, разве что другу нашего Господа, он же был мне дарован Богом. Вскоре после этого ко мне пришла одна из сестер, которая предана мне и записала для меня [всё] это[785]. Сия мне сказала: «Нынешней ночью во сне я дала тебе твоего Младенца. Младенец был живым. Ты весьма охотно приняла Его у меня, положила себе на самое сердце и вздумала Его покормить, чем удивила меня, ибо, будучи скромной, ты совсем не стыдилась». Я услышала с нескрываемой радостью то, что сестра рассказала о сне, и подумала, что он был послан [и передан] мне по Божией воле, и, обретя дерзновение и радость, решилась всё ей открыть и записать, что лежало тяжестью у меня на душе.