До этой минуты маркиза д’Эскоман — которую Луи де Фонтаньё при виде фамильярного обращения с ней Рауля принял за Маргариту Жели, — до этой минуты, повторяем, маркиза д’Эскоман играла в этой сцене совершенно пассивную роль, хотя она не ошиблась так, как ее спутница, в намерениях человека, внезапно перегородившего им дорогу; тем не менее она оцепенела от страха, оказавшись в уединенном месте, ночью, в четверти льё от города, во власти незнакомца. Однако замеченное ею волнение в голосе, которое не мог скрыть молодой человек, немного придало ей смелости. В итоге чувство оскорбленного достоинства, задетого его последними словами, вернуло ей силы. Она отстранила Сюзанну и приблизилась к Луи де Фонтаньё; он же, обманутый ее движением, протянул ей кошелек и простер руки, намереваясь получить от Маргариты Жели желаемую дань.
— Простите, сударь, — отталкивая его кончиком пальца, холодно сказала маркиза. — Однако, если вы мне доверяете, давайте оставим все так, как распорядилась Сюзанна. Тот, кто лишит меня какой-либо безделицы, не оставит следов в моей памяти, между тем как я испытывала бы искренние сожаления, вспоминая, как, казалось бы, хорошо воспитанный человек однажды осмелился проявить по отношению ко мне непочтительность.
— Как ни велико мое желание понравиться вам, моя милая, — заговорил Луи, стараясь поддерживать разговор в прежнем тоне, — я не могу смириться с тем, что останусь в ваших глазах разбойником с большой дороги.
— Вы ошибаетесь, сударь; роль разбойника не более гнусна, чем та, что вы разыгрываете сейчас, нападая на двух беззащитных женщин, и в моих глазах, по крайней мере, куда менее нелепа.
Луи де Фонтаньё в оцепенении слушал женщину, которую он принял за Маргариту Жели; ему казалось невероятным, что шатодёнская гризетка могла изъясняться с таким пренебрежительным и гордым достоинством, с непринужденностью знатной дамы. Он начал уже побаиваться, что допустил какую-то оплошность. Последовала минута молчания, выдававшая его растерянность и замешательство.
Сюзанна Мотте первая нарушила молчание.
— Бог ты мой! — воскликнула она, отчаянно размахивая зонтиком над головой, как будто, не довольствуясь обвинениями по адресу Неба, она еще и угрожала ему. — Подумать только, а ведь этим оскорблением мы снова обязаны господину маркизу! Он повстречал нас одних, его это удивило, но он предпочел проводить в конюшню свою кобылу, а не домой — свою…
— Сюзанна, — строго прервала маркиза свою гувернантку, — Сюзанна! Вы до крайности забываетесь!
Однако фраза, оброненная личным врагом г-на д’Эскомана и прерванная на том слове, которое могло бы все прояснить, напротив, развеяла все сомнения Луи де Фонтаньё и далее повела его догадки по прежнему пути.
Сюзанна хотела сказать: "свою жену".
Наш герой понял: "свою любовницу".
В самом деле, маркиз настолько ни во что не ставил свои супружеские обязанности, а маркиза жила столь удаленно от светского общества, что Луи де Фонтаньё, зная о существовании его любовницы, почти не подозревал о существовании его жены. Будь наш герой чуть поопытнее, он бы догадался, что такой человек, как маркиз д’Эскоман, не позволит себе по отношению к своей любовнице поступки из числа тех, на какие так горько жаловалась Сюзанна и какие он обычно приберегал для своей жены. Но Луи де Фонтаньё только вступал в жизнь, он вовсе не был тонким наблюдателем, и ему более чем прежде казалось, что женщина, участь которой так трогательно оплакивала старая гувернантка, это Маргарита Жели.
Он достал из тонкого сетчатого кошелька золотую монету, одной рукой подал ее даме, а другой прижал кошелек к сердцу.
— Нет уж, сударь, — возразила маркиза, покачав головой, — я не приму одного без другого.
У Луи де Фонтаньё вырвался жест досады.
— Такое несогласие может завести вас далеко, — сказал он. — И поскольку ночь сгущается все больше и больше, вы позволите, надеюсь, проводить вас до городских ворот, а по дороге мы все обсудим.
— Простите, сударь, — отвечала маркиза, — но теперь, мне кажется, когда мы ограблены, нам уже нечего больше опасаться неприятных встреч. Так что оставьте у себя и кошелек, и его содержимое, а нам позвольте продолжить свой путь.
— По правде говоря, — возразил Фонтаньё, уязвленный таким неожиданным равнодушием, — меня ведь обнадежили, будто вы окажете мне лучший прием.
— Позволено ли будеть осведомиться, сударь, кто же потрудился отвечать за мои чувства?
— Тот, — отвечал Луи де Фонтаньё, — кому прекрасно известно положение, в которое вас поставил господин д’Эскоман.
— Вы знакомы с господином д’Эскоманом и знаете о положении, в которое он меня поставил? — воскликнула удивленная Эмма.
— Вот еще мерзость! — сказала Сюзанна. — "Положение, в которое он вас поставил" — ну, с этим все ясно, ведь в Шатодёне всем известно, как он с вами обращается. А кто знает, не сам ли господин маркиз подстроил вам эту ловушку?
— Мое имя Луи де Фонтаньё, — отвечал молодой человек, сам удивленный изумлением, которое проявила мнимая Маргарита Жели. — И нет ничего странного в том, что я знаком с человеком одного со мной круга.
— Сударь, — произнесла Эмма, — до сих пор я рассматривала ваше поведение как следствие легкомыслия, но после всего, что я услышала от вас, оно принимает характер дурного намерения. Но ведь вы еще молоды, вы дворянин, и зло не могло совсем заглушить в вас понятие чести. Позвольте мне говорить с вами как с дворянином, коль скоро мне известно, кто вы такой. Умоляю вас, сударь, не продолжайте далее этой тягостной сцены, ведь вы совсем не знаете, уверяю вас, с кем говорите, и вы не можете понять, насколько ваши последние слова взволновали и опечалили мое сердце, перенесшее уже достаточно страданий.
Голос г-жи д’Эскоман был взволнованным и дрожащим, он прерывался от усилий подавить рыдания, вырывавшиеся из ее груди. При виде таких страданий Луи де Фонтаньё тут же отрекся от своих завоевательных помыслов и испытал такое острое сожаление, что оно напоминало чуть ли не угрызения совести.
— Простите меня, — проговорил он, — я глубоко оскорбил вас, поскольку был введен в заблуждение относительно вашего нрава и репутации, которую вы себе составили; я тем более виноват перед вами, что могу предъявить вам лишь одно жалкое оправдание: поверьте, я также удручен печалями и страданиями.
— Как, сударь, у вас печали и страдания? — с насмешкой произнесла маркиза.
— Что же здесь для вас удивительного? — спросил Луи де Фонтаньё.
— Мне это кажется удивительным, сударь, поскольку я не верю страданиям тех людей, у кого впереди еще есть надежда, а вы, мне кажется, слишком молоды, чтобы утратить ее.
— Стало быть, вы не верите тому, что я вам сказал?
— Ну что вам за дело, сударь, верю я или нет? Я познакомилась с вами лишь вследствие вашего неуместного поступка — я использую для него самое терпимое выражение, какое только могу подобрать, — и мне совершенно безразлично то, что происходит в вашем сердце; я требую одного: освободите нам дорогу.
— Смилуйтесь, — промолвил Луи, — не покидайте меня вот так! Это усугубит мои страдания. Я нахожусь в таком положении, когда моя душа нуждается в прощении; выслушайте меня, и, быть может, моя откровенность заслужит милости, о которой я умоляю. Я вам сейчас расскажу все в двух словах, хотя и рискую показаться в ваших глазах смешным. Но я предпочитаю быть для вас смешным, чем ненавистным; вы видите, хочу ли я оправдаться перед вами. Завтра я дерусь на дуэли; возможно, вам об этом уже известно, ибо не настолько уж это незначительное происшествие, чтобы оно не получило отклика в таком маленьком городке.
— Я не слышала об этом, сударь, — тоном, в котором сквозила ирония, отвечала маркиза, — но полагаю, что не эта дуэль вызывает в вас страдания и печали, о которых вы сейчас говорили.
Луи де Фонтаньё, покраснев, прикусил губу.
— Вы правы, сударыня, я совсем не боюсь смерти; но, стоя на краю могилы, вероятно уже вырытой для меня, я чувствую себя одиноким, затерянным среди людского равнодушия, как посреди пустыни, и рядом нет ни одного дружеского сердца, которому бы я мог излить свои мысли, возможно последние; в мой смертный час любимый голос не будет звучать в моих ушах; я не услышу сладостных слов привязанности, симпатии, любви, которые делают смерть менее ужасной. Вот что ужасает меня, вот в чем причина моих страхов, вот что толкнуло меня на злой поступок, который я совершил.
