Остальное уже известно; не узнав Сюзанну, он заплатил ей этой монетой за два букета: один из них предназначался Маргарите, а другой — девушке, которую коварная куртизанка предназначала ему в жены.
Несмотря на ожидавшее ее богатство, дочь барона Вердьера явно принадлежала к тому разряду общества, что весьма метко названо полусветом и состоит из лиц, исторгнутых из высших слоев общества вследствие каких-либо проступков; тех, кто носит на себе позор внебрачного рождения; и, наконец, старых греховодниц, которым необычность их положения предписывает определенную сдержанность: вынужденные соблюдать правила приличия, они не могут больше поддерживать знакомство с теми, что продолжают пускаться во все тяжкие.
К этой последней категории и принадлежала мать юной особы. И потому пришлось пустить в ход все дипломатические приемы, чтобы склонить ее к позволению устроить свидание молодых людей в доме Маргариты. В подобных обстоятельствах ее показная стыдливость подкреплялась естественной ненавистью старой женщины — к молодой, прежней любовницы — к новой.
Луи де Фонтаньё застал Маргариту в сильной растерянности. Барон Вердьер обещал приехать к ней обедать, но хотя обед был готов к шести часам и присутствие барона было необходимо, он еще не появлялся. Маргарита не была знакома с третью гостей, толпившихся в ее гостиной; мать невесты, злоупотребив разрешением, предоставленным ей бароном, пригласила кого ей только вздумалось в этот дом, где, несмотря на присутствие его нынешней владелицы, бывшая любовница чувствовала себя почти как под собственной крышей. Так что Маргарита пребывала в замешательстве, которое она с трудом скрывала.
Все это создавало некоторую напряженность в обстановке вечера.
Впрочем, и Луи де Фонтаньё не пребывал в достаточно ясном расположении духа, чтобы изображать приветливость. В результате странной противоречивости его характера, по мере того как он приближался к осуществлению замысла, с которым ему пришлось согласиться, в нем начали воскрешаться чувства, казавшиеся ему уже угасшими, и представший перед его глазами образ г-жи д’Эскоман, вернув себе прежнюю власть над ним, внес в его душу тревогу и угрызения совести.
До этой минуты невозможность повернуть вспять, а также упрямство, свойственное слабохарактерным людям, придавали ему некоторую твердость; но по мере того как это решение приобретало характер свершившегося факта, решительность его ослабевала, выгоды этой женитьбы отступали в тень, а ее нежелательные последствия приобретали очертания и смысл; воображение Луи опережало у него чувство; в голове его витал такой хаос мыслей, что молодой человек шатался как пьяный, когда, взяв под руку Маргариту, он вошел в кружок, посреди которого сидела дочь барона Вердьера.
Это была молодая девушка лет двадцати, собой ни хороша и ни дурна, как и подобает богатой наследнице. В ее юных чертах уже ощущалось влияние пагубной обстановки, в которой она жила. На лице ее, хотя и расцвеченном румянами и белилами, угадывалась болезненная бледность, присущая тем, кто страдает малокровием; глаза ее, подкрашенные для того, чтобы усилить их блеск, сохраняли свойственное им безучастное выражение.
Луи де Фонтаньё едва посмотрел на свою невесту. Уже несколько минут взгляд его замер, остановившись поверх плеч окружающих его дам; он только что заметил желчное и насмешливое лицо шевалье де Монгла, а для него оно воплощало прошлое. Он отделился от тех, кто его окружал, и направился к своему другу.
Шевалье де Монгла, прислонившись к косяку входной двери, с философским выражением на лице наблюдал за блистательной толпой, заполнявшей гостиные Маргариты.
Луи де Фонтаньё протянул ему руку, и шевалье пожал ее, не изобразив на лице ни досады, ни удовольствия от встречи со своим молодым другом.
— Какого черта говорят, что во Франции нет больше знати! — обратился г-н де Монгла к нему. — Вот уже полчаса как я стою здесь и вижу, что самый незначительный или самая незначительная из тех, чье имя торжественно объявляет этот лакей, имеет право на баронскую корону. Знаете ли, любезнейший друг, я сожалею о том, что заранее не принял графский титул; я не хотел им бравировать до тех пор, пока не появится особа, с которой я его разделю. А теперь я страшно стыжусь своего скромного звания перед лицом такой крупной аристократии.
Молодой человек покраснел до корней волос. Шевалье сделал вид, будто не заметил этого, и продолжал разговор тем же безразличным тоном; он говорил о лошадиных бегах, о политике, об отсутствии маркиза д’Эскомана — его удивляло, что он не видит маркиза в гостиной Маргариты, — словом, обо всем, только не о женитьбе Луи де Фонтаньё.
А тот слушал старика с нескрываемым нетерпением; он не надеялся услышать одобрения из уст шевалье и заранее предвидел его мнение о своем поступке, но все же испытываемая им потребность услышать о том, что его заботило, и оправдаться как в глазах г-на де Монгла, так и в своих собственных, подталкивала его к тому, чтобы заставить старого дворянина нарушить молчание.
— И когда же вы последуете моему примеру, шевалье? — спросил он с притворной беспечностью.
— Э! — откликнулся шевалье. — Я постарше вас, а потому вам нечего удивляться, что я не так быстро шагаю.
Поколебавшись, молодой человек заговорил снова, но уже приглушенным голосом:
— А как вы находите мое решение, Монгла? Вы одобряете его?
Шевалье улыбнулся, но не ответил.
— К чему ваша улыбка? Почему вы отказываете мне в ваших советах, хотя сегодня я более чем когда-либо в них нуждаюсь?
— Дорогой мой Фонтаньё! Если вы придавали моему мнению хоть малейшую цену, то отчего же не пришли выслушать его раньше? Мне слишком мало времени остается жить, чтобы тратить его попусту. Наконец — и это последний пункт моего трехчастного ответа, — я сею только для того, чтобы собирать плоды. Вы удовлетворены?
Сдержанность, проявленная г-ном де Монгла, и его нежелание раскрывать свои мысли не смутили Луи де Фонтаньё: решимость его пошатнулась, и он искал опору, хватаясь за эту дружескую руку в надежде, что она поможет ему в его слабости. Молодой человек старался убедить шевалье, будто принимает предложенное богатство лишь с одной целью — избавить Эмму от невзгод их ужасающего положения; он пытался придать своему малодушию блеск героизма.
— И вы действительно верите в то, — прервал его собеседник, — что госпожа маркиза д’Эскоман примет что-нибудь от мадемуазель Миллион? Вы удивляете меня, я не думаю, что это в ее характере.
— Но в конце концов, — в заключение сказал Луи де Фонтаньё, как если бы он приберег напоследок довод, казавшийся ему решающим, — мой дорогой шевалье, я делаю лишь то, что, по вашим словам, замыслили сделать вы сами.
— О мой юный друг, давайте без сравнений! — отвечал шевалье. — Я уже много раз вам объяснял, что я представляю собой исключение из общего правила. Я не человек, а порок; если дьявол протянет мне свою руку, я приму ее, и рассудительные люди найдут, что мой поступок не лишен смысла. Но в мои двадцать пять лет, когда единственным средством к существованию у меня был солдатский мушкет, а будущее сулило мне жизнь наемника… О сударь! Тогда я и за миллион не смог бы забыть, что имею честь быть дворянином.
От тяжести этих суровых слов Луи де Фонтаньё опустил голову.
— На самом деле, — продолжал г-н де Монгла, — вы заставили меня забыть о моем решении хранить молчание; вот уже добрых двадцать минут, как вы висите на ниточке в ожидании, что вас окатят ведром холодной воды, как это делают в наших деревнях; но если вас обольют грязью, то пеняйте только на себя.
— Я полагал, шевалье, что ваша дружба, которой вам было угодно меня почтить, давала мне право просить ваших советов.
— Советов? В порядке исключения я дал вам совет, потому что предчувствовал вашу слабодушие и полагал, что если вы не получите надежную поддержку в жизни, то это слабодушие повредит всем вашим блестящим качествам. Но вы меня вовсе не послушались, и я не ошибся в моем предвидении. Вы не сумели совладать со своими страстями, сделались их игрушкой; вы подчинились им, не имея сил, так же как и я, поставить их себе в услужение. Вы доверились посулам своего воображения, вы жили в мире мечтаний и только теперь на собственном горьком опыте постигаете реальность жизни. Несмотря на мои пороки, я сумел сохранить какое-то уважение к себе других людей; при вашей же слабой воле вам трудно будет жить сколько-нибудь достойно. Что бы ни случилось, что бы ни произошло, вы погибли и обречены пасовать при малейшей трудности. Во мне вы вызываете лишь заурядный интерес, проявляемый к игроку, на которого больше не делают ставок.
