— Эта?

На фото как раз Петр и та девушка с видео.

— Да, это она.

— Но это не я, — качает он головой. — Это Пашка, мой брат.

Я смотрю на него, как на сумасшедшего. Несколько секунд в раздевалке слышно только гудение вентиляции. Потом у меня вырывается нервный смешок.

— Конечно. И так удачно невероятно похож на тебя.

Петр резко поднимает на меня глаза.

— Ева, мы близнецы.

Он листает что-то в моем телефоне, увеличивает один кадр. Картинка становится зернистой: лицо, рука девушки, темная футболка, чья-то спина на переднем плане.

— Посмотри на его запястье.

— И что?

— Браслет. Черный, плетеный. Пашка его не снимает. Лида подарила мне, а он… — он набирает в легкие воздуха и выдыхает. — В общем это долгая история.

Я всматриваюсь. На мужской руке действительно видна темная полоска.

— У тебя мог быть такой же.

Петр раздраженно дергает рукав куртки вверх. Запястье пустое.

— Я попросил брата заменить меня на награждении. Ну и отмечать они, видимо, тоже пошли. А девушка его невеста.

Я молчу. Смотрю на экран, на Петра, снова на экран. В голове начинает складываться то, что я должна была увидеть сразу.

— Но телефон…ты не брал трубку… — выдыхаю я. Теперь это уже не обвинение. Последняя попытка удержаться за свою правоту, потому что иначе придется признать, что я разрушила сама все из-за недоверия. Мои демоны вырвались из-под контроля и…

Петр шумно проводит ладонью по волосам.

— Оставил в раздевалке.

— Ты забыл телефон?

— Я переодевался как псих. Стрельцов придал ускорения, потом такси. Понял уже в машине. Возвращаться было поздно.

Я смотрю на его пустые руки.

— И сейчас у тебя его нет?

— Нет.

— Можно проверить, — вмешивается Василина. До этого она молчала, но теперь протягивает мне мой телефон. — Позвони.

Я набираю. Каждый гудок будто стучит по нервам. На третьем отвечает знакомый мужской голос:

— Алло?

Я включаю громкую связь.

— Кто это? — спрашиваю.

— Ледышка? Это я, Арс.

Петр шумно выдыхает.

— Арс, это я.

— Греховцев? Ты где раздвоился? — ржет он.

— Передай Пашке, что он был очень убедителен.

На другом конце повисает пауза.

— Это взаимно, — доносится голос Греховцева. Судя по всему, второго.

Петр завершает вызов. В раздевалке снова становится тихо. Я опускаю телефон. Стыд поднимается от живота к груди, горячий, тяжелый. Хочется сесть, спрятаться, вернуть последние несколько часов и прожить их иначе.

Но ничего уже не вернуть.

— Пит…

— Ты правда решила, что это я?

Он спрашивает негромко и от этого вопрос режет сильнее.

— Я увидела видео.

— Я понял, что ты увидела. Я спрашиваю: ты решила, что это я?

Я сглатываю.

— Да.

Его лицо меняется. Совсем чуть-чуть. Губы сжимаются, взгляд становится темнее. Он приехал через два города. Ушел с награждения. Забыл телефон, потому что спешил ко мне.

А я даже не дала ему шанса объяснить.

— Я испугалась, — говорю. — И написала, что ты такой же, как все. Потому что раньше уже было…

— Я знаю, что сделал Артур.

Петр делает шаг ближе. Не касается. Просто встает напротив.

— Но я не Артур, Ева.

Голос низкий, хриплый после матча и спешки.

— Я знаю.

— Нет. Если бы знала, ты бы не поверила никому, а дождалась меня.

Я опускаю глаза.

— Я понимаю. Правда. Но увидела тебя… то есть Павла. И все вернулось. Подсобка, Артур, подруга. Я снова почувствовала себя той идиоткой, которая верила, пока над ней смеялись.

Пальцы сжимаются вокруг телефона.

— Мне стало страшно, Пит. Не потому, что мне все равно. Наоборот. Потому что ты стал слишком важным. И если бы это оказалось правдой…

Голос ломается. Петр выдыхает, но выражение лица не смягчается сразу.

— Тогда разбирайся со мной. Кричи на меня. Требуй объяснений. Но не выноси приговор в тишине.

Я киваю. Слезы снова собираются под веками.

— Ты прав.

— И не наказывай меня за то, что сделал другой парень.

Эта фраза попадает точно в сердце. Я закрываю глаза.

— Прости.

Он молчит. Я заставляю себя поднять взгляд.

— Я не должна была ей верить. И не должна была выходить на лед с нашей ссорой в голове. Я сама все испортила.

— Не все.

— Пятое место.

Уголок его рта дергается, но улыбка не появляется. Обиду я все еще вижу. И понимаю: одного «прости» недостаточно, чтобы она исчезла.

— Я видел твой прокат, — говорит Петр. — Ты вышла на лед уже разбитая. Я не понимал почему. Думал, не успел и ты решила, что я не приехал.

— Я искала тебя на трибунах.

— Я вошел, когда объявляли твое имя.

— Значит, ты был там.

— Был.

Он все-таки подходит ближе. Между нами остается полшага.

— И завтра тоже буду. Даже если ты не захочешь, я буду рядом.

От этих слов щиплет глаза. Он не оставляет мне выбора. Уже все решил за нас обоих, разве могу я спорить? Хватит, и так уже наломала дров. Я протягиваю руку и цепляюсь пальцами за край его куртки.

— Очень хочу.

Петр смотрит на мою руку, потом на меня и наконец едва заметно улыбается.

— Наконец, моя девушка расстаяла.

Слово «девушка» теплом растекается внутри. Я тяну ткань на себя, сокращая оставшееся расстояние.

— Можно я тебя обниму?

Петр замирает. Потом разводит руки.

— Иди сюда, Ледышка.

Я прижимаюсь к нему и утыкаюсь носом ему в шею.

— Прости меня.

— Проехали.

Петр большим пальцем стирает влажную дорожку с моей щеки.

— Все будет хорошо, — улыбается он. — Завтра ты всем покажешь, чего на самом деле стоит Ева Буденич.

Василина демонстративно кашляет. Мы поворачиваемся к ней. Она сидит на скамье, сложив руки на груди, и смотрит на нас со снисхождением, словно мы ее заставили посмотреть целый сезон подростковой драмы.

— Я очень рада, что близнецы спасли вашу любовь, — говорит она. — Но у Евы через час разбор, а до этого ей нужно смыть с лица трагедию века и что-нибудь съесть.

— Отлично, — Петр отпускает меня и поднимает рюкзак. — Едем за бургерами.

— За чем? — переспрашиваю я.

— За бургерами.

— У меня завтра произвольная.

— Поэтому возьмем без двойного сыра.

— Алла Эдуардовна меня убьет.

— После сегодняшнего проката она у тебя и так нет шансов выжить.

— Греховцев!

Он довольно скалится. Вот теперь я узнаю его.

— Один бургер, Ледышка. И картошка.

— Без картошки.

— Мы только помирились, а ты уже ставишь нашим отношениям невыполнимые условия.

Василина встает и берет свою сумку.

— Я ничего не слышала. Но если Гриц спросит, Ева ела куриную грудку с овощами на пару.

— Ты с нами? — спрашиваю.

— Нет уж спасибо. Не дай бог подхвачу ваш вирус.

Все дружно смеемся и прощаемся на время.

Я думал, после решающего матча плей-офф меня уже ничем не проймешь, но ошибался.

До выхода Евы остается девять минут, а у меня мокрые ладони, колено дергается само по себе и сердце колотится быстрее, чем вчера перед финальной сиреной.

В хоккее все проще. Выходишь на лед, получаешь шайбу и делаешь то, чему тебя учили. Если соперник мешает, его можно впечатать в борт. В рамках правил, разумеется. Иногда почти в рамках.

А здесь я сижу на трибуне и не могу сделать вообще ничего.

— Если продолжишь трясти ногой, ряд развалится, — негромко говорит Стрельцов.

Он сидит рядом, сцепив пальцы перед собой. Выглядит спокойным, но большой палец постоянно трет костяшку указательного. Нервничает, но умеет лучше скрывать.

— Я не трясу.

— Петр.

— Немного разминаюсь.

— Сидя?

— Новая методика.

Стрельцов поворачивает голову и смотрит на меня несколько секунд.

— Вчера ты выглядел спокойнее.

— Вчера я мог выйти и забить.

— А сегодня должна она.