— Работает же.

Я смотрю на него. Слово уже есть. Но почему-то произнести его вслух страшнее, чем дотронуться до бронзового конька.

— Дуга, — говорю наконец.

Петр поворачивается ко мне.

— Что?

— Мое слово. Дуга.

Он кивает без шуток.

— Хорошее.

— Ты даже не знаешь, почему.

— Знаю. Дуга — это путь.

Я смотрю на него и зависаю. Вот зачем он такое говорит? Нормально же сидели. Почти безопасно.

— Ты сегодня слишком умный, — говорю, чтобы сбить этот странный ком в горле.

— Не привыкай. Завтра опять буду красавчиком без лишней нагрузки на мозг.

— Уже легче.

Мы сидим молча. И это молчание не давит. Ветер треплет волосы, где-то рядом смеется ребенок, по площадке стучат колеса самоката. Город живет огромной жизнью, и мой контрольный прокат вдруг перестает быть чудовищем под кроватью.

Он становится задачей. Сложной. Страшной. Но моей.

Петр встает.

— Поехали. Тебе надо отдыхать.

Он протягивает мне шлем. Я беру, и наши пальцы случайно касаются. Ничего особенного. Обычное касание. Только по коже тут же пробегает нервная искра, и я быстро отвожу руку.

Петр замечает, но не комментирует. Просто смотрит, и уголок губ дергается.

— Что? — раздражаюсь я.

— Ничего.

— Вот это твое «ничего» очень бесит.

— До контрольного — никаких поцелуев, — напоминает он, надевая свой шлем. — Пока сама не попросишь.

У меня в груди что-то резко проваливается вниз и тут же подскакивает обратно.

— Не дождешься.

— Посмотрим. Я терпеливый. Иногда. По большим праздникам.

— Сегодня праздник?

— Нет. Сегодня я просто очень стараюсь тебе понравиться.

Я хочу ответить колко. Очень хочу, но не получается. Потому что он и правда старается. И это сбивает сильнее, чем если бы он привычно полез ближе, ухмыльнулся, нарушил собственное обещание и дал мне повод взорваться.

Он не нарушает и держит дистанцию. И почему-то именно это делает его ближе.

Обратно мы едем молча. Я держусь за него увереннее, чем утром, но не прижимаюсь сильнее нужного. Он ведет байк ровно, спокойно, без резких маневров. Ветер стучит в шлем, город мелькает по сторонам, а в голове повторяется одно слово.

Дуга.

Дуга.

Дуга.

У подъезда Петр глушит мотор. Я снимаю шлем, отдаю ему.

— Это было странно, — говорю.

— Зато бесплатно. Почти.

— Почти?

— Когда выиграешь контрольный, скажешь: «Спасибо, Петр, твоя гениальность спасла мой лутц».

— Мечтай.

— Уже.

Он говорит это легко, но смотрит по-другому. Я чувствую, как щеки начинают теплеть, и злюсь на себя за эту глупую реакцию.

— Спасибо, — произношу быстро, пока не передумала.

Петр резко поднимает брови.

— Повтори, я запишу.

— Не порть момент.

— Молчу.

Он действительно молчит. Только улыбается.

Я захожу в подъезд, поднимаюсь на седьмой этаж и уже у двери ловлю себя на том, что не боюсь завтрашней тренировки. Не прыгаю от восторга, не уверена, что все будет идеально, не собираюсь изображать чемпионку мира на минималках.

Но страха меньше.

Захожу домой, снимаю куртку, ставлю чайник и подхожу к стене со стикерами. Беру новый стикер и пишу крупно:

«ДУГА».

Приклеиваю его в самый центр.

Потом смотрю на слово и впервые думаю о контрольном прокате не с ужасом, а с азартом. Я смогу!

Утро контрольного проката встречает меня непривычной тишиной внутри.

Я просыпаюсь за минуту до будильника, как это бывает только в самые важные дни. Лежу, смотрю в потолок и прислушиваюсь к себе. Нет дрожи в коленях. Нет липкого страха под ложечкой. Нет желания свернуться калачиком и провалиться обратно в сон.

Есть только холодное, ясное спокойствие.

Встаю, иду в душ. Вода горячая, пар застилает зеркало, я вижу свое мутное отражение и отчего-то улыбаюсь.

— Дуга, — говорю вслух.

Слово звучит твердо, как клятва.

Собираюсь медленно, без спешки. Форма, коньки, запасные шнурки, полотенце. Все проверяю по два раза. Пальцы не дрожат. На кухне пью зеленый чай с медом, заставляю себя съесть половину банана. Желудок не сопротивляется.

Перед выходом смотрю на стену со стикерами. Взгляд цепляется за тот, самый центр:

«ДУГА».

Улыбаюсь своим мыслям.

Выхожу из подъезда и замираю. У крыльца стоит байк. Греховцев сидит, оперевшись на руль, шлем в руке. В глазах озорные чертики.

— Ты зачем? — спрашиваю хрипло.

— Подвезу. Чтобы никто не испортил тебе утро в автобусе.

— Я хотела на такси.

— Знаю, — он кивает. — Поэтому и приехал.

Я смотрю на него секунду. Потом беру шлем, надеваю. Сажусь сзади и, не дожидаясь его просьбы, сама обхватываю за талию.

— Держись крепче, — говорит он тихо.

— Держусь.

Мотор оживает, и мы срываемся в утро. Ветер бьет в визор, но внутри меня ничего не колышется. Только ровное, спокойное биение сердца.

Ледовый дворец встречает гулом. Раздевалка полна, девчонки уже здесь. Василина перешнуровывает коньки, Алиса бледная, как мел, замерла у шкафчика. Марина Соболева сидит у зеркала, идеально уложенная, с лицом, на котором написано: «Я уже выиграла».

При моем появлении она поднимает глаза.

— О, Буденич. Я думала, ты не придешь.

— Это почему же? — спрашиваю спокойно, расстегивая сумку.

— Ну, после слов Гриц я бы на твоем месте взяла паузу. Подумала.

— Ты не на моем месте, — отвечаю ровно, зашнуровывая коньки. — И не будешь.

Марина щурится.

— Уверена?

— Абсолютно.

Василина смотрит на меня с легким удивлением, я еще никогда не отвечала Соболевой так спокойно. Без злости и надрыва. Сейчас же просто констатирую факт.

— Ева... — шепчет Лина.

— Все хорошо, — говорю ей. — Сегодня все будет хорошо.

Она сжимает мою руку.

Выходим на лед. Прожекторы заливают арену белым светом. Трибуны пусты только тренеры и только холодный, внимательный взгляд Аллы Эдуардовны.

Гриц стоит у борта, рядом Кир Брайт с планшетом, Слава Ланской с вечным выражением скепсиса на лице.

— Порядок проката, — говорит Гриц. — Буденич первая. Потом Алиса. Ветрова. И последней Соболева.

Сердце делает один сильный удар. Первая. Отлично.

Я выезжаю на центр. Лед под коньками знакомый, холодный, упругий. Вдох. Выдох.

Холод сразу ложится на кожу, пробирается под костюм, щиплет щеки. Лезвия врезаются в поверхность ровно, чисто. Я делаю круг, второй, разминаю плечи, чувствую колени, стопы, спину. Все на месте. Тело мое, не чужое и не ватное.

Встаю в стартовую позицию. Слышу, как кто-то кашляет у борта. Музыка еще не началась, но внутри уже есть ритм.

— Дуга, — шепчу одними губами.

Первый аккорд.

Музыка начинается, и я лечу.

Первая дорожка — чисто, мягко, корпус слушается. Вращение — центр пойман с первой секунды. Каскад — тройной флип, тройной тулуп — идеально. Приземление мягкое, лезвие встает чисто, выезд получается длинным и спокойным.

Я не думаю о технике. Не думаю о победе. Не думаю о том, что будет, если ошибусь. Я просто катаюсь. Каждое движение идет откуда-то из глубины, из самого центра, где нет страха, нет сомнений, нет ничего, кроме льда и музыки.

Последние секунды и самый важный лутц.

Разгон. Ребро. Толчок и я в воздухе. Три оборота, плотная группировка, выезд, и лезвие садится ровно, без скрежета.

Я даже не проверяю, получилось ли. Я точно это знаю.

Музыка замолкает, и несколько секунд стоит

тишина. Я слышу собственное дыхание. Потом где-то у борта тихо выдыхает Василина.

Опускаю руки и медленно поворачиваюсь к тренерам.

Гриц смотрит на меня долго, но я не ищу восторга. От нее его ждать бессмысленно, но она едва заметно кивает.

— Спасибо, Буденич. Следующая.

Вот и все.

А меня почти шатает от облегчения.

Съезжаю к борту. Василина вцепляется мне в руку.