— Держи. Для моральной устойчивости.

На кухне Пит снова превращается в человека, который слишком уверенно знает, где лежит сковородка, как включается кофемашина и сколько молока нужно на омлет. Я сажусь на стул и стараюсь не смотреть слишком счастливо.

Не получается.

— Не улыбайся так, — говорит Петр, разбивая яйца в миску.

— Как?

— Так, что я сейчас поверю, что тебе у меня нравится.

— Самоуверенность снова выходит на первый план?

— Она с утра сама включилась.

— Выключи обратно.

— Не могу. Ты в моей футболке. Система перегружена.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь еще сильнее. Он замечает и довольно хмыкает.

Завтрак получается неприлично вкусным: омлет с сыром и зеленью, тосты, чай с лимоном для меня и кофе для него. Он ставит тарелку передо мной, садится напротив и смотрит.

— Если ты опять будешь ждать похвалы, я начну брать деньги за комплименты.

— Я готов расплачиваться чем-то более приятным…

— Вкусно, — сдаюсь я после первого куска.

— Я знал.

— Но скромность умерла где-то в процессе.

— Зато омлет выжил.

Мы едим, и это так классно, что даже страшно. Никто не требует от меня быть сильной. Никто не говорит про оценки, контрольные, отбор, тренеров. Никто не смотрит, как на спортсменку, которая должна доказывать каждую секунду.

Петр видит во мне девушку в его футболке, которая ест омлет и смешно дует на слишком горячий чай.

И почему-то именно сейчас я вспоминаю.

— Через неделю турнир, — говорю тихо.

Петр поднимает взгляд.

— Знаю.

— Я вчера весь вечер не думала об этом. И сегодня утром тоже почти не думала. А теперь вспомнила, и будто ледяной ком в животе.

Он отодвигает свою кружку, внимательно смотрит на меня.

— Боишься?

Я хочу привычно сказать «нет». Но после ночи, после утра, после его вопросов врать почему-то труднее.

— Да.

Греховцев кивает и за это хочется его поцеловать. Немного. Чуть-чуть.

— Это нормально, — говорит Пит. — Значит, тебе не все равно.

— Мне слишком не все равно.

— Вот и хорошо. Ты по-другому не умеешь.

Я фыркаю.

— Это сейчас был комплимент?

— Конечно.

— Странный какой-то комплимент.

— Как умею.

Он тянется через стол и накрывает мою ладонь своей большой и теплой. Я смотрю на наши руки и не убираю свою.

— У тебя все получится, — говорит Петр. — Не потому, что я так сказал. А потому что ты пашешь как ненормальная, катаешься как ведьма на серебряных ножах и умеешь вставать, даже когда падаешь. Ты поедешь туда и сделаешь свою дугу. Поняла?

У меня в горле становится тесно.

— Ты сейчас сказал даже красиво.

— Черт. Старею.

Я смеюсь, но глаза почему-то щиплет.

— А если не получится?

Он сжимает мою ладонь.

— Получится. Я буду рядом.

Эти слова попадают куда-то глубоко. Туда, где до сих пор сидит девочка, которая привыкла сама тащить сумку с коньками, сама бояться, сама справляться, сама делать вид, что ей никто не нужен.

Я смотрю на него и почти шепчу:

— Правда?

— Правда. Я буду рядом. На трибуне, за бортом, у выхода, где разрешат. Где угодно. Только попробуй меня не заметить.

В груди разливается тепло. Большое, глупое, опасное.

— Я замечу.

Он улыбается. И в этот момент на столе вибрирует его телефон. Петр машинально бросает взгляд на экран. Улыбка чуть гаснет. Сначала едва заметно, потом сильнее.

— Что? — спрашиваю я.

Он берет телефон, открывает сообщение. Читает. Челюсть напрягается.

— Пит?

Он молчит пару секунд. Потом проводит ладонью по волосам.

— Выездная игра.

Я не понимаю сразу.

— Когда?

Он поднимает на меня глаза, и я уже знаю ответ до того, как он говорит.

— В день твоего турнира.

Тишина падает между нами так резко, будто кто-то выключил звук во всей квартире. Я смотрю на его телефон, на его лицо, на свою руку под его ладонью.

Только что он обещал быть рядом, а теперь между нами вдруг целая дорога, чужой город, расписание команды и реальность, которая, как всегда, решила влезть без стука.

— Понятно, — говорю я тихо.

Петр резко качает головой.

— Нет. Не понятно. Я что-нибудь придумаю.

Но я вижу: он сам пока не знает что, а мне снова становится холодно.

Следующие несколько дней пролетают, как в розовом ванильном тумане. Так хорошо, что я все время жду подвоха. Петр встречает меня после тренировок, и мы гуляем, а потом он отвозит меня домой или к себе, если я позволяю. Мы вместе едим, смотрим какие-то дурацкие видео, спорим о том, что сложнее попасть шайбой в девятку или приземлить тройной лутц. Он, конечно, утверждает, что шайба вершина человеческой эволюции. Я называю его пещерным хоккеистом с кулинарными навыками.

Турнир приближается слишком быстро. Сначала он казался просто словом в календаре, потом датой, потом билетом, потом списком вещей на кровати: костюм, косметичка, чехлы, документы, наушники, бутылка воды, мамина маленькая заколка, которую я беру на важные выступления, хотя никому об этом не говорю.

Пит сидит на краю моей кровати и смотрит, как я проверяю сумку в третий раз.

— Ты туда уже пять раз заглянула.

— Шесть, — поправляю я.

— Вау. Профессиональный уровень тревожности.

— Не мешай.

Он встает, подходит сзади и обнимает меня за талию. Подбородком упирается в плечо.

— Все взяла.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Греховцев, там не клюшка и шлем. Там все сложно.

— Ты прекрасно справляешься с любыми сложностями.

Я замираю, сжимая в руках чехол от коньков.

— Ты точно успеешь?

Вопрос вырывается сам. Я не хотела спрашивать. Не хотела показывать, как сильно мне это важно. Но оно уже висит между нами, и обратно не запихнуть.

Петр разворачивает меня к себе.

— Успею.

— У тебя игра в другом городе.

— Она раньше.

— Но дорога…

— Я разберусь.

— Пит.

Он берет мое лицо в ладони. Теплые пальцы касаются щек, и я почти ненавижу себя за то, как быстро успокаиваюсь от этого прикосновения.

— Я приеду, — говорит тихо. — Я буду на твоем выступлении. Я обещал.

— Обещал, — повторяю я.

— Значит, сделаю.

Я верю. Потому что очень хочу верить.

На вокзал Пит привозит меня сам. Василина уже ждет у входа с огромной сумкой, как будто едет не на турнир, а в экспедицию на северный полюс.

— Вы такие милые, что мне почти противно, — заявляет она вместо приветствия.

— Завидуй молча, — Петр ухмыляется.

— Я завидую громко и со вкусом.

Он забирает у меня сумку, несет до вагона, ворчит, что у фигуристок вещей больше, чем у всей хоккейной команды. Я закатываю глаза, но внутри тепло.

Перед посадкой Греховцев притягивает меня к себе и крепко обнимает.

— Не нервничай, — говорит в волосы.

— Поздно. Это теперь моя базовая комплектация.

— Тогда нервничай и думай обо мне.

— Очень полезный совет.

— Сработает. Железно.

Я смеюсь, но в горле уже ком.

— Приедешь?

Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

— Приеду.

Потом целует меня. Быстро, но так, что я на секунду забываю про поезд, турнир, Василину, Гриц и всех пассажиров, которые явно делают вид, что не смотрят.

— Дуга, — напоминает он шепотом.

— Дуга, — отвечаю.

Двери закрываются и поезд трогается, а Петр остается на платформе. Стоит, засунув руки в карманы, улыбается, пока я вижу его через стекло. Потом платформа уезжает назад.

Теперь все мысли о турнире. Через шесть часов мы приезжаем. Город чужой. Ледовый дворец другой. Мы заселяемся в гостиницу, вечером у нас легкая тренировка, потом ужин, потом тренер коротко напоминает:

— Завтра короткая программа. Никаких сегодня отмечаний. Никаких лишних мыслей.

Смотрит почему-то на меня. Ну конечно, кто же еще главный поставщик лишних мыслей в этом ледовом царстве?