— Буденич! — окликает знакомый голос.

Оборачиваюсь и вижу врача спорткомплекса. Геннадий Ильич. В халате, с недовольным лицом и таким взглядом, будто я лично ему в чай плюнула.

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает он без предисловий

— По делам пришла, — отвечаю хрипло.

— Очень смешно. Я тебя домой отправил зачем?

— Я ненадолго.

— Какая разница? Ты себя в зеркало видела?

К сожалению. Лучше бы не видела.

— Мне нужно было…

— Тебе нужно лежать, — отрезает он. — За мной.

— Я сама…

— Буденич, — голос становится жестче. — Не устраивайте мне цирк. В кабинет, живо!

Внутри все закипает от возмущения, но спорить нет сил. Иду за врачом, стараясь держать спину ровно. В кабинете Геннадий Ильич даже не садится.

— Температуру мерила?

— Сбила таблеткой.

— Я не это спросил.

Молчу. Он качает головой, как на безнадежную бестолочь. Наверное, я такая и есть. Зачем приперлась? Сама себе не могу ответить на этот вопрос. Бес попутал, или Грех…

— Ты вообще головой думаешь? Или решила до воспаления легких догеройствовать?

— У меня нет воспаления, — огрызаюсь тихо.

— Пока нет.

Он снова слушает легкие, смотрит горло, меряет температуру. Лицо с каждой секундой становится все мрачнее.

— Тридцать семь и две, — сообщает сухо. — И это после таблетки. Ты нормальная вообще?

— Более-менее.

— Нет, не более-менее. Домой. Немедленно. И до понедельника я тебя здесь видеть не хочу.

— Но у меня программа…

— У тебя температура.

— Я не могу выпадать из графика.

— А с пневмонией сможешь? — он смотрит так, что мне хочется провалиться под кушетку. Потом чуть мягче добавляет: — Иди домой, Ева. Купи в аптеке вот эти препараты. Пару дней покоя и будешь как новая.

— Спасибо!

Я выхожу из кабинета и вижу Василину.

— Лин, подожди, — окрикиваю ее.

— Ева? Ты здесь откуда? Гриц сказала тебя до понедельника не ждать.

— К врачу приходила, — вру, не моргнув глазом. — Как там на тренировке?

— Как всегда, — улыбается подруга. — Гриц лютует. До начала соревнований две недели.

— А я выпала из обоймы, — вздыхаю обреченно. — Мне нельзя терять форму.

— Справишься, — Василина ободряюще обнимает меня за плечи. — Ой, это, кажется, к тебе…

— Что?

— Ты совсем сдурела? — от резкого голоса Греховцева я едва не подпрыгиваю и оборачиваюсь. — Ты зачем приехала?

Петр стоит напротив, уже без Лены, с кофе в руке и таким выражением лица, будто я ему что-то должна.

— Я пойду, — хихикает подруга. — Выздоравливай.

Она сбегает, а мы остаемся одни, хотя вокруг полно людей. Но, кажется, что нет никого. Смотрим друг на друга с вызовом, а воздух вокруг потрескивает от напряжения.

— Ну и что ты вытворяешь? — Греховцев прожигает меня взглядом насквозь.

— Тебя это не касается, — складываю руки на груди и вздергиваю подбородок. — Иди к своей группе поддержки, у вас там очередная фотосессия, кажется, намечается.

— Когда кажется — креститься надо, — усмехается этот гад. — Не знаешь разве?

— А я крещеная, — фыркаю раздраженно. — Ты бы не подходил ко мне, а то девушка у тебя ревнивая.

— Это точно. И больная на всю башку, — Пит смотрит на меня секунду, потом ставит стакан с кофе на ближайший подоконник. — Все. Домой.

— Я сама решу куда мне и когда. Без твоей помощи.

— А вот и не угадала. Поехали.

— Не командуй мной, — зло топаю ногой. — У меня и без тебя все прекрасно.

В этот момент пол под ногами качается, и я инстинктивно хватаюсь за стену. Петр выдыхает сквозь зубы так, будто только что окончательно убедился в моей клинической глупости.

Хватает меня за плечо и, как ни в чем не бывало, тащит меня за собой к выходу.

— Пусти, — пытаюсь упираться, скорее из вредности, но он явно сильнее.

— Шлем наденешь сама или мне еще и это сделать?

— Отвали, я сказала!

— Потом. Сначала до дома доставлю.

Он подталкивает меня к мотоциклу и протягивает шлем. Ну что мне драться что ли с ним? Мажу по его наглой физиономии убийственным взглядом и надеваю шлем. Раздраженно щелкаю визором и жду, пока это Величество усядется и сажусь следом.

— Держись только крепче, — неожиданно мягко просит Греховцев. — Если станет плохо постучи по спине, я остановлюсь.

— Хорошо, — снисходительно выдавливаю из себя и мотоцикл срывается с места.

* * *

Торможу у подъезда. Ева слезает с байка, снимает шлем, протягивает молча. Волосы растрепаны, а щеки бледные, но все равно красивая. О чем я думаю? Хочется отвесить себе подзатыльник.

— Идем, — говорю, забирая шлем и выключая двигатель.

— Я сама дойду.

— Нет уж я провожу, — провокационно скалюсь и стаскиваю свой шлем. — Идем.

Она хочет возразить, но я беру ее за локоть и веду к подъезду. Сопротивляется, конечно, куда же без этого. Но не так активно, как могла бы. Ледышка, что с нее взять.

На лифте поднимаемся на седьмой. Ева достает ключи, открывает дверь, заходит внутрь и сразу пытается захлопнуть у меня перед носом.

— До свидания, — бросает небрежно.

Я успеваю подставить ногу.

— Э нет, не прокатит.

— Греховцев! — шипит возмущенно.

— Буденич, — давлю настойчивым взглядом.

— Я не хочу, чтобы ты заходил.

— А я хочу, — напираю, уверенно переступая порог. — Я ненадолго. Обещаю.

Вру, конечно. Ненадолго не получится, но ей необязательно это знать.

Ева смотрит на меня таким взглядом, будто собирается разрыдаться. Ну нет, только не это. Вот все, что угодно, только не сопли и слезы. Совсем не моя история быть нежным, утешать, говорить правильные слова. Я умею только быть гадом. Это проще и безопаснее.

— Что тебе вообще от меня надо? — Ледышка насупливается, но с вызовом складывает руки на груди.

Я смотрю на бледную и злую девчонку, которая сбивает меня с ног одним взглядом и не знаю, что ответить. Ответа не существует, я его еще не нашел, а признавать очевидное не намерен. Поэтому привычно включаю дурака.

— Хочу, чтобы ты завтра пришла на игру. Болеть за меня.

Она поднимает бровь.

— Я и без тебя болею.

— Вот именно, — усмехаюсь, радуясь, что Ева не стала копать глубже. — Поэтому я тебя сейчас буду исцелять.

— Греховцев, ты дурак?

— Не бойся, Ледышка, — наклоняюсь ближе, смотрю в глаза. — Я знаю в этом толк.

Она закатывает глаза, но все же смущенно краснеет. Какая оказывается плохая девочка. По внутренностям проходит вибрация, а сердце сбивается с ритма.

— Давай помогу? — тянусь к ее куртке, чтобы помочь снять.

— Отвали, Греховцев, — отталкивает она мою руку.

— Как скажешь.

Пожимаю плечами и вешаю свою куртку на крючок. Шлем оставляю на пуфике, кроссы просто скидываю у двери.

— Сейчас я буду тебя кормить, — уверенно заявляю я и устремляюсь на кухню к холодильнику.

— Как самонадеянно, — хмыкает Ева и идет за мной.

Буквально через секунду понимаю ее иронию, когда открываю древний холодильник и смотрю внутрь. Там пустыня… Ну почти. Несколько яиц, пара помидор и сыр, который ровесник холодильника. Зато есть лимон и банка меда. На дверце есть даже кефир с истекшим сроком годности.

— У тебя тут мышь повесилась, — сообщаю, не оборачиваясь.

— Да ладно, — язвит эта зараза. — Вообще-то я болею, а не банкет устраиваю.

— Это я уже заметил.

Ладно, не привыкать. Начинаю хозяйничать, ставлю чайник, нахожу миску, взбиваю яйца. Обрезаю со всех сторон сыр и тру его на терке. Параллельно кидаю в тостер два куска хлеба.

Ледышка садится на табурет и смотрит с подозрением.

— Ты всем болезным готовишь?

— Только особо вредным, — отвечаю небрежно.

— Лена не обидится?

Я замираю на секунду, потом все-таки поворачиваюсь. Вот же зараза какая, даже болеет и все равно норовит укусить.

— Далась тебе эта Лена.