— Что случилось? Серьезно?

Петр останавливается и хмурится.

— Ну, да. А что?

— Оставь меня в покое! — цежу сквозь зубы. — От тебя одни неприятности.

Он замирает.

— Да что я сделал-то?

— Хватит этих игр, Петр. Как тебе еще объяснить, что мне не интересно? — разгоняюсь все сильнее.

У него дергается челюсть.

— Ты правда думаешь, что я…

— Я ничего не думаю и думать не хочу, — голос срывается. — У меня отборочные, надо тренироваться, а ты мне мешаешь.

Петр молчит.

— Ева, я не хотел…

— Да мне плевать, что ты хотел, — делаю шаг ближе и тыкаю пальцем ему в грудь. — Вот вообще плевать. Займись своими делами, а от меня отстань!

Он перехватывает мой палец, но не держит. Просто на секунду накрывает ладонью, и у меня от этого жеста снова дергается сердце.

Я вырываю руку.

— Не трогай меня.

Сразу отпускает. Лицо становится жестче.

— Через три дня, — продолжаю уже тише, потому что сил кричать нет, — решится, еду я на турнир или нет. Поэтому, если у тебя есть хоть капля совести — исчезни!

Греховцев шумно выдыхает и проводит ладонью по волосам.

— Я не хотел тебе мешать.

— Вот и отлично.

Разворачиваюсь и иду к выходу. Каждый шаг дается трудно, будто я иду по глубокому снегу. Очень хочется обернуться и проверить, стоит ли Петр там. Смотрит ли. Пойдет ли следом. Но не позволяю себе этой слабости. Если оглянусь, все рухнет окончательно.

Мне нельзя находиться рядом с ним. Потому что, я уже не уверена, что выберу лед.

Ева уходит, точнее вылетает из коридора, как пробка из бутылки шампанского и не оборачивается ни разу. А я стою и смотрю ей вслед, вцепившись в стакан с остывшим кофе, и чувствую, как внутри закипает.

Нихрена не понимаю, какого она на меня взъелась. Что я сделал? Спросил, что случилось? Проявил участие? В чем моя вина? В том, что поцеловал? Так она ответила. Я же не выдумал это.

Значит дело не в поцелуе. Здесь что-то другое, но что?

Провожу рукой по волосам, выдыхаю сквозь зубы. Стакан с кофе летит в урну. Плевать. Меня просто бесит, что она ушла, не дав мне вставить слово. Бесит, что я не могу просто забыть о ней. Раньше таких проблем не возникало. На любое недовольство ответил бы усмешкой, пожал плечами и пошел дальше. Девушек было много, и крикливых, и обидчивых, и вечно недовольных. Я не запоминал их лиц.

А сейчас стою как вкопанный, смотрю на пустой коридор, а под ребрами разрастается тупая, ноющая тяжесть.

— Пит?

Голос вырывает меня из ступора. Василина озадаченно смотрит на меня. В руках у нее пухлая сумка, на плече болтается чехол с коньками.

— Ты чего тут? — спрашивает настороженно.

— А ты? — отвечаю вопросом на вопрос.

— А Ева убежала, не попрощалась, — Лина вздыхает, поправляет лямку на плече. — Ты ее не видел?

— Видел.

— И?

— Что «и»? Наорала на меня ни с того, ни с сего и свалила.

Василина подозрительно прищуривается.

— Ни с того ни с сего, говоришь? — переспрашивает тихо.

— Ты что-то знаешь? Рассказывай.

Лина вздыхает медленно и тяжело.

— Это не моя тайна, — говорит наконец.

— Лина, — я делаю шаг ближе, наклоняюсь, чтобы смотреть ей в глаза. — Рассказывай. Я реально хочу понять, что произошло.

Она молчит. Секунду, другую, а время утекает сквозь пальцы.

— У Евы через три дня контрольный прокат, — говорит Василина негромко. — Если провалит на турнир не поедет. Гриц берет только троих, конкуренция бешеная.

— Почему провалит-то?

— Сегодня провалила, — сообщает Лина. — Гриц сказала, что это худшее, что она видела. При всех. Ева боится, что ее не возьмут. Что все, ради чего она сюда приехала, рухнет.

— И из-за этого она бесится? — округляю глаза.

— Именно, — Василина смотрит на меня почти с укором. — Не знаю, что у вас там вчера случилось, но приехала она сегодня никакая.

Я молчу и перевариваю все, что услышал. Стало понятно почему она на меня наорала. Идиот. Какой же я идиот.

— И теперь Гриц может не взять ее? — уточняю на всякий случай.

— Может, — кивает Лина. — Если через три дня Ева откатает как сегодня, место уйдет другой. Главная конкурентка Марина Соболева. Она сегодня чисто откатала, Алла Эдуардовна ею довольна.

Соболева? Эта та новенькая, высокомерная блондинка? Я ее видел пару раз в коридорах.

— Понял, — говорю коротко.

— Пит, — Василина сужает глаза. — Ты ничего не задумал?

— Я? — усмехаюсь, но усмешка выходит кривой, невеселой. — Нет, конечно.

— Греховцев, — не верит она мне.

— Все, Лин. Спасибо за инфу.

Разворачиваюсь и иду к выходу, а внутри уже все кипит. Мысли скачут, как шайба на вбрасывании.

Три дня до контрольного проката, а я не знаю, как помочь. Я не фигурист и в прыжках не смыслю. Я не знаю, что такое лутц или флип, и чем риттбергер отличается от сальхова, но я знаю, что такое давление. Знаю, что значит, когда от одного выхода зависит все. Когда внутри все закипает от страха, а надо собраться и сделать.

Я проходил это и не раз. И знаю, что иногда человеку не нужны советы и наставления. Нужно просто, чтобы кто-то был рядом. Или чтобы кто-то помог переключиться и вытащить из этой спирали.

Но что я могу? Приехать к ней снова? Сказать, что все будет хорошо? Она пошлет меня. И будет права. Потому что слова — это ветер. Может, поговорить с ее отцом? Нет. Эта идея отвратительна. Стрельцов и так смотрит на меня волком, а если я влезу с советами вообще прибьет. И будет прав.

Может, найти подход к Гриц? Бред. Я для нее никто. Хоккеист, который мешает фигуристкам тренироваться.

Толкаю дверь и выхожу на улицу. Ветер треплет волосы, я надеваю шлем. Сажусь на байк и завожу двигатель. Звук раскатывается по пустому двору. Выезжаю на дорогу, и город принимает меня в свои огни, стекающие по визору.

Поворот направо к дому. Налево к Еве. Я сворачиваю направо. Потому что сейчас ей не нужен я. Сейчас ей нужен лед, а я пока не знаю, как помочь.

У нее есть три дня, чтобы доказать, что она лучшая. У меня три дня, чтобы придумать, как ей помочь не мешая. Мы обязательно справимся, а иначе какой смысл во всем этом?

Весь день я не вылезаю из интернета. Закрываю шторы, завариваю бесконечный чай, закутываюсь в плед и утыкаюсь в ноутбук с таким видом, будто сейчас сдам самый важный экзамен в жизни. Наверное, так оно и есть.

Вкладки множатся как грибы после дождя. «Современные методики подготовки фигуристов», «Анализ ошибок в каскадах», «Как вернуть форму после болезни за три дня», «Техника тройного тулупа — разбор от чемпионов».

Я читаю, смотрю видео, делаю пометки в телефоне, записываю на стикеры и леплю их на стену перед собой. Комната постепенно превращается в штаб подготовки к Олимпийским играм. Котята на стикерах смотрят на меня укоризненно.

«Работа корпуса при выезде», «Постановка ребра во вращении», «Психологическая подготовка: как отключить голову и включить тело».

Отключить голову. Ха. Легко сказать. Моя голова сейчас похожа на телевизор, который показывает десять каналов одновременно, и все они о Греховцеве. Еще Марина. Контрольный прокат. Поцелуй. Снова Греховцев.

Трясу головой, залпом допиваю остывший чай и открываю очередное видео. Девушка на экране прыгает тройной лутц так чисто, что у меня внутри все сжимается от смеси зависти и восхищения. У нее идеальная группировка, идеальный выезд, идеальная улыбка в конце.

У меня так не получается. Пока не получается. Перематываю на начало, смотрю еще раз. Медленно, кадр за кадром. Движение колена, угол отталкивания, положение рук в воздухе.

Пытаюсь представить, как это делаю я. В голове все разваливается где-то на середине. Я выключаю видео и иду на кухню за новой порцией чая. За окном уже темнеет.

Завтра я весь день буду тренироваться сама. Нужно довести программу до идеала. Нет права на ошибку. Ошибка стоит слишком дорого. Нервно стучу пальцами по столу. Мысли не идут, техника не укладывается в голове так, как должна. Нужно проветриться.