Утром я просыпаюсь с ощущением, что кто-то всю ночь переставлял мебель у меня в голове. Я вспоминаю вчерашнее сообщение от Греховцева.

«Я все придумал. Завтра твой лутц будет самым лутцным лутцем в мире».

Я перечитывала его вчера раз десять, но все равно открываю снова. Потом кладу телефон экраном вниз, потому что от этих букв начинает чесаться нервная система.

Лутцным лутцем.

Господи, дай мне сил не прибить ни одного хоккеиста до контрольного проката.

Он сказал, что заедет утром. Я должна проигнорировать, это единственно разумное решение. Я ему ясно сказала оставить меня в покое. Он, как любой нормальный человек с базовым инстинктом самосохранения, должен был понять. Но это же Греховцев. У него инстинкт самосохранения, видимо, отсутствует.

Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками и смотрю на стену со стикерами. «Дуга». «Ребро». «Плечи». «Не рубить». «Вход мягче».

Послезавтра контрольный прокат. Если я снова его завалю, на турнир поедет Соболева. А я останусь дома и буду рассказывать потолку, как почти справилась.

Внутри неприятно стягивает живот. Нет. Не хочу.

Телефон вибрирует.

«Я внизу. Спускайся».

Смотрю на сообщение и даже не ругаюсь сразу. Вот что пугает. Мой мозг почему-то принимает эту информацию не как повод закрыть дверь на все замки, а как задачу: джинсы, толстовка, куртка, волосы собрать, ключи не забыть.

Так. Стоп. Куда я собралась? Я же не хотела. Я вообще-то умная, взрослая, почти уравновешенная спортсменка, у которой послезавтра решается судьба сезона.

Через десять минут я уже стою у подъезда. Греховцев сидит на байке, шлем в руке, темные волосы взлохмачены, лицо довольное, но не наглое. Это новая опасная разновидность Петра. Наглого хотя бы удобно ненавидеть, а с этим что делать?

— Доброе утро, Ледышка.

— Не доброе, — бурчу я. — И я вышла только потому, что хотела лично сказать, что ты придурок.

— Отлично. Ничего нового.

Он протягивает мне второй шлем.

Я смотрю на шлем. Потом на него. Потом снова на шлем.

— Только не говори, что ты нашел курс «Фигурное катание для хоккеистов за одну ночь».

— Почти, — Петр усмехается. — Я нашел кое-что лучше. Садись.

И я сажусь.

Сама не знаю почему. Точнее, знаю, но признавать не собираюсь. Я устала бояться собственной головы и еще я, кажется, хочу понять, что он придумал.

Мотор оживает под нами низким рыком. Петр выезжает со двора аккуратно, без своих обычных показательных рывков. Я обхватываю его за талию, почти демонстративно. Он ничего не говорит. Даже не подшучивает.

Вот это подозрительно.

Город течет вокруг мокрым утренним светом. Машины, остановки, люди с кофе, серые дома, редкие пятна солнца на стекле. Ветер бьет в визор, выдувает из головы лишний шум. Не весь, но хотя бы часть.

Когда мы подъезжаем к Воробьевым горам, я сначала не понимаю, зачем мы здесь.

— Это не ледовый, — сообщаю на всякий случай, слезая с байка.

— Серьезно? А я-то думаю, чего бортов не видно.

— Греховцев.

— Буденич.

Он забирает у меня шлем и кивает в сторону смотровой площадки.

— Идем.

Утро здесь прохладное и свежее. Внизу Москва расползается огромным живым полотном: река, мосты, крыши, машины, свет. Людей еще немного — пара туристов, бегун, девушка с собакой, два школьника, которые пытаются сделать селфи.

Петр идет рядом, руки в карманах, не пытается коснуться. Держит дистанцию. Это так странно, что я начинаю нервничать.

— Ты сегодня подозрительно воспитанный.

— Я на испытательном сроке, — отвечает он.

— Сам себе назначил?

— Ага. Очень строгий начальник. Зверь.

— И сколько длится испытательный срок?

Он смотрит на меня искоса. На секунду в глазах мелькает привычная искра, но он тут же ее гасит.

— До контрольного проката. Не лезу и не сбиваю тебе настройки.

У меня от неожиданности сбивается шаг. Ну прекрасно. Вот так просто взял и сказал.

— Какая жертва, — выдавливаю я.

— Не то слово. Я почти святой.

— Святой Греховцев? Звучит как ошибка в церковном календаре.

Он смеется, и смех выходит очень искренним.

Мы проходим вдоль площадки, потом Пит ведет меня к небольшой бронзовой фигурке у ограждения. Я не сразу понимаю, что это. Приглядываюсь: фигурный конек. Маленький бронзовый конек, потертый до блеска в носке и лезвии. Не памятник даже, скорее городская странность, которую легко пропустить, если не знать.

— И что это? — спрашиваю я.

— Бронзовый конек.

— Спасибо, экскурсовод года.

— Не перебивай специалиста по культурному наследию, — он становится рядом, очень серьезный на вид. — Есть легенда.

Я складываю руки на груди.

— Только не говори, что если его потереть, я выиграю турнир.

— Нет. Такая легенда для слабаков. Тут сложнее.

— Ну давай, удиви.

Петр смотрит на фигурку, потом на город внизу.

— Если перед важным выходом дотронуться до бронзового конька и загадать не победу, а то, что готов отдать ради победы, лед услышит. Загадывать надо не “хочу пройти”. Это слабое желание. Так все хотят. Надо загадать, что ты оставишь здесь.

— Что, например?

— Паническую хрень в голове или что там у тебя мешает лутцу быть самым лутцным.

Я моргаю.

— Ты сейчас серьезно?

— Я всю ночь смотрел видео, где люди прыгают задом с наружного ребра. После этого я имею право на любую степень маразма.

Я не выдерживаю и смеюсь.

Сначала коротко. Потом сильнее. Смех вырывается внезапно, почти глупо. Я прикрываю рот ладонью, а Петр смотрит на меня так, будто это и было целью всей поездки.

— То есть твой гениальный план по спасению лутца — бронзовый конек?

— Не только. Еще у меня есть пара лайфхаков.

— Боже. Я зря спустилась.

— Поздно. Ты уже здесь.

Он берет мою руку, но не тянет. Просто разворачивает ладонью к фигурке и отпускает. Я могу убрать руку. Могу сказать, что это детский сад, развернуться и уйти. Но не убираю. Бронза холодная под пальцами. Гладкая, отполированная сотнями чужих желаний.

— Что надо делать? — спрашиваю тише.

Петр не улыбается.

— Оставь здесь то, что мешает. Забери то, что поможет.

Я смотрю на маленький конек и чувствую, как внутри снова поднимается вчерашний страх. Гриц. Марина. Прокат. Сорванный каскад. Поцелуй. Петр. Мама. Отец. Все сразу.

Первой в голову лезет мысль: оставить Греховцева.

Очень смешно. Я даже губы поджимаю, чтобы не выдать себя.

Оставить его в голове? Серьезно? Да он уже там ходит в грязных ботинках, двигает мебель и вешает свои хоккейные постеры.

Нет. Это не сработает. Я закрываю глаза. Оставляю здесь страх, что без чужого разрешения я ничего не стою. Слова не произношу вслух. Они проходят внутри медленно, с трудом, будто застревают где-то под ребрами.

Оставляю здесь Маринин голос. Оставляю папину тень. Оставляю панику перед прыжком. Пальцы крепче прижимаются к бронзе.

Петр рядом молчит. Не торопит, не комментирует, просто стоит. И от этого почему-то становится легче.

Я открываю глаза и убираю руку.

— Ну? — спрашивает он.

— Я не буду говорить.

— Так и знал. Секретная фигуристская магия.

— А ты свое загадывал?

— У меня нет бронзового хоккейного шлема поблизости.

— Можешь потереть свой. Вдруг поможет.

Он фыркает.

Мы идем дальше по площадке. Город шумит внизу, ветер цепляет волосы, и я чувствую странную пустоту в голове. Как чистый лист перед первым движением.

Мы садимся на холодную лавку.

— Выбери слово. — вдруг говорит Греховцев.

— Какое слово?

— Одно. Короткое. Когда я выхожу на решающий бросок, я не думаю: «забей, иначе ты проиграешь». Потому что тогда мажу. Я думаю одно слово. «Точка». И все. Точка — это куда летит шайба. Не тренер. Не трибуны. Не страх. Только точка.

— Очень глубокий хоккейный буддизм.