— Буденич? За мной.

Идем по длинному коридору, минуем раздевалки, тренажерный зал. Ловлю на себе любопытные взгляды тех, кто уже в группе.

В тренерской пахнет кофе и ментоловой мазью. Алла Эдуардовна Гриц сидит за столом, листая какие-то бумаги. При моем появлении даже не поднимает головы.

— Садись, — бросает сухо.

Присаживаюсь на стул. Руки на коленях, спина прямая. Жду, когда мне уделят внимание.

Минута, две. Алла Эдуардовна изучает мои документы так, будто ищет в них изъян. Наконец поднимает голову, и я встречаю взгляд, от которого хочется вжаться в стул. Стальной, сканирующий, без капли тепла.

— Ева Буденич, восемнадцать лет. Рост сто шестьдесят восемь. Возраст запредельный, рост для фигурного катания — практически приговор, — она захлопывает папку и откидывается на спинку кресла. — У тебя было два серьезных тренера за карьеру. Ни с одним не сработалась. Родители? Отец... — она кривит губы, — Стрельцов, да?

Я молчу. Что тут говорить? Она все уже решила.

— Объясни мне, Буденич, — Алла Гриц подается вперед, опираясь локтями о стол. — Почему я должна тебя брать? Ты нестабильная. Ты высокая. Ты проблемная. Зачем ты мне?

Внутри все закипает. Хочется вскочить, хлопнуть дверью, послать все к черту. Но сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Мамино лицо перед глазами. Ее улыбка. Ее слова: «Ты будешь чемпионкой. Я знаю».

— Я готова работать, — голос звучит ровно, хотя в груди все дрожит. — Жить на льду. Сутками. У меня нет ничего, кроме цели. Ни семьи, ни личной жизни, ни будущего за пределами спорта. Медаль — это все, ради чего я дышу.

Гриц смотрит на меня долго, очень долго. Потом хмыкает не то насмешливо, не то одобрительно.

— Красиво говоришь. Но слова — это ветер. Покажи на льду, — встает, одергивая пиджак. — Переодевайся.

Выхожу из тренерской с бешено колотящимся сердцем. Кажется, только что выиграла первый раунд. Или нет. Посмотрим.

Раздевалка встречает гомоном голосов и запахом духов. Девчонки уже здесь. Четверо. Я пятая на просмотр. Все как на подбор — молодые, гибкие, с идеальными фигурами. При моем появлении разговоры стихают, и я оказываюсь под перекрестным огнем изучающих взглядов.

— О, а это еще кто? — тянет блондинка с кукольным личиком, лениво жуя жвачку. — Тоже на просмотр?

— Похоже на то, — отзывается вторая, рыжая. — Слышала, Гриц берет только двоих.

— Интересно, кого?

Рыжая окидывает меня взглядом с ног до головы и кривит губы:

— Ну, эту точно не возьмут. Длинновата для прыжков, завалится еще.

Я молча прохожу к свободному шкафчику, ставлю сумку, начинаю переодеваться. На меня продолжают пялиться. Ну и пусть. Я здесь не для того, чтобы нравиться кому-то кроме тренера.

— Слушай, а ты случайно не та Буденич, которая на прошлых соревнованиях в Самаре тройной аксель завалила? — подает голос блондинка. — Прямо с позором ушла, да?

— С акселем я разобралась, — спокойно отвечаю, не оборачиваясь. — А вот с тупеющими от безделья девицами пока в процессе.

В раздевалке повисает тишина. Кажется, они не ожидали, что новенькая умеет огрызаться. Рыжая открывает рот, чтобы что-то сказать, но я опережаю:

— Слушайте, девочки, давайте сразу договоримся. Я сюда пришла не за подружками. Мне плевать, что вы обо мне думаете. Мне плевать, что вы шепчете за спиной. Мне нужна медаль, и я ее получу. А вы можете сколько угодно строить из себя звезд. Только звезды, как известно, на льду зажигают, а не в раздевалке.

Застегиваю молнию на форме и только тогда поворачиваюсь к ним. Четверо наглых, уверенных в себе девчонок смотрят на меня с разной степенью злости и удивления. Блондинка даже жвачку жевать перестала.

Немая сцена длится секунд пять. Потом беру коньки и выхожу, оставляя их переваривать услышанное.

Коридор пустой. Выдыхаю и прислоняюсь спиной к стене. Сердце колотится как сумасшедшее. Ввязываться в конфликт перед самым выходом на лед идиотизм чистой воды, но рот у меня, видимо, действительно включается раньше мозга.

— Буденич, — шепчу себе под нос, — ты вообще соображаешь?

Видимо, нет. Но отступать поздно.

Час пролетает незаметно. Разминаюсь, прокручиваю в голове программу, слушаю музыку в наушниках, чтобы отключиться от реальности. Когда выхожу к бортику, девчонки из раздевалки уже на льду. Гриц стоит в центре со скрещенными на груди руками. Рядом с ней еще двое тренеров с планшетами.

— По одному, — командует Алла Эдуардовна. — Произвольная программа, три минуты. Каждая показывает максимум. Без скидок.

Выхожу на лед четвертой. До этого смотрю, как катаются другие. Блондинка — технично, но срывается каскад. Рыжая с ошибкой на выезде с прыжка. Третья чисто, но скучно и без души.

Мой выход. Выдыхаю и отталкиваюсь от борта. Лед под коньками такой знакомый, что хочется закрыть глаза. Занимаю позицию, слышу первые аккорды музыки и мир перестает существовать.

Я лечу. Каждое движение отточено до автоматизма, каждое вращение, как дыхание. Дорожка шагов, тройной риттбергер, каскад тройной лутц — тройной тулуп. Идеально. Я чувствую это каждой клеткой. Дальше вращение, еще один прыжок, выезд.

Музыка замолкает. Я стою в центре льда, тяжело дыша. Тишина такая, что слышно, как стучит кровь в ушах.

Гриц не аплодирует. Просто смотрит на меня долгим, непроницаемым взглядом. Потом переводит глаза на тренеров, те что-то помечают в планшетах.

— Свободна, — бросает Алла Эдуардовна. — Результаты завтра утром на сайте.

Киваю и съезжаю со льда. Ноги дрожат то ли от нагрузки, то ли от напряжения. Опускаюсь на скамейку и просто сижу, глядя в одну точку. Я сделала все, что могла. Теперь остается только ждать.

В раздевалку возвращаюсь, когда там уже шумно. Девочки и те, кто был на просмотре, и те, кто уже тренируется у Гриц что-то бурно обсуждают. При моем появлении голоса стихают, но лишь на секунду.

— ...ставлю на Соболеву, — доносится обрывок фразы. — У нее база мощнее.

— А мне Ковальчук нравится, пластика сумасшедшая.

— Все равно, Гриц возьмет только двоих.

— Бедная та, что не пройдет.

Я прохожу к своему шкафчику, делая вид, что не слышу. Но когда начинаю переодеваться, до меня долетает то, от чего пальцы сами сжимаются в кулаки.

— А Буденич? — шепотом, но в раздевалке слышно каждое слово. — Дылда, а туда же. С ее прыжками только в массовке кататься.

— Короче, ставлю на то, что она мимо. Кто со мной?

Смешки. Тихие, но такие мерзкие, что хочется заткнуть уши.

Я резко застегиваю молнию на сумке, подхватываю вещи и вылетаю из раздевалки. Слезы обиды жгут глаза, но я не позволю им пролиться. Я так просто не сдамся, по головам пойду! Ноги сами несут меня по коридору. Я даже не понимаю куда, пока не оказываюсь у двери в тренерскую

Секунду стою, глядя на табличку. Потом поднимаю руку и стучу.

— Войдите.

Голос Аллы Эдуардовны звучит сухо, я открываю дверь и захожу внутрь. Она сидит за столом, перебирает какие-то бумаги. При моем появлении поднимает голову, и я тону в этом сканирующем, ледяном взгляде.

— Алла Эдуардовна, — начинаю я, но голос предательски срывается.

Она смотрит на меня, чуть склонив голову. Очень внимательно и долго.

— Не унижайся, — говорит жестко, и каждое слово падает, как кубик льда в стакан. — Не порть впечатление.

Я застываю. Ее слова бьют наотмашь. Холодный душ, отрезвляющий, жесткий. И она права. Я здесь не для того, чтобы выпрашивать. Я здесь, чтобы брать и доказывать.

— Я хочу попросить, — говорю тихо, но твердо. Встречаю ее взгляд и не отвожу глаза. — Мне нужен один шанс. Я вас не подведу.

Гриц молчит. Мы смотрим друг на друга, и тишина в комнате становится почти осязаемой. Потом она чуть заметно кривит губы в усмешке.

— Свободна, Буденич, — бросает равнодушно и возвращается к бумагам.

Я разворачиваюсь и выхожу ни с чем. Про эту женщину ходит не мало слухов, и, судя по всему, большая часть из них правдивы. Неподкупная и несгибаемая скала.