Я вчера хотел спасти ее от падения, чужой лжи и собственного страха. Сегодня она справилась сама.

А мне досталось лучшее место на всей этой чертовой арене — рядом с ней.

Я еще держусь за плечи Петра, когда в коридоре раздается сухое:

— Буденич, отпусти хоккеиста. Тебе через десять минут на награждение.

Вздрагиваю и поворачиваю голову. Алла Эдуардовна стоит в нескольких шагах от нас, сложив руки на груди. Губы поджаты, взгляд строгий, но в уголках глаз прячется улыбка.

Настоящая. Я вижу ее впервые.

— Я уже отпускаю, — говорю и почему-то прижимаюсь к Петру еще крепче.

— Очень заметно.

— Она в состоянии аффекта, — объясняет Петр. — Победителей нельзя резко пугать.

— Греховцев, вы вчера выиграли плей-офф. Идите праздновать собственную победу.

— Уже праздную.

Он смотрит на меня, и щеки снова начинает печь. Вот же человек. Даже после всего умудряется заставить меня краснеть посреди коридора, где толпа людей, камеры и мой тренер, способный заморозить взглядом кипяток.

Алла Эдуардовна качает головой.

— Пять минут. Потом я забираю ее.

— А обратно отдадите?

— Посмотрим на поведение.

Она уходит, а Василина, до этого деликатно рассматривавшая стену, наконец поворачивается к нам.

— Я бы на твоем месте не рисковала, — говорит она Петру. — Гриц сегодня добрая. Это опасное состояние. Может пройти в любую секунду.

— Ты сама как? — спрашиваю я.

Василина расплывается в улыбке и показывает три пальца.

Я не сразу понимаю.

— Третья?

— Третья!

Визжим одновременно и бросаемся друг к другу. Петр успевает отступить, иначе мы снесли бы его вместе с больным плечом.

— Мы на пьедестале! — Василина хватает меня за руки. — Обе!

— Ты бронзовая!

— А ты золотая!

Мы прыгаем прямо в коридоре, пока Петр не ловит меня за талию.

— Осторожнее, чемпионка. У тебя колено.

— Оно больше не болит.

— Потрясающий метод лечения. Медаль еще не выдали, а уже помогло.

Я смеюсь и только сейчас понимаю, что действительно не чувствую боли. Наверное, она никуда не исчезла. Просто во мне столько радости, что для нее не осталось места.

Из-за поворота появляется отец.

Папа.

Он идет быстро, но останавливается в нескольких шагах от нас. Смотрит на меня и молчит. В его лице что-то непривычное: растерянность, гордость и еще одно чувство, которое он явно не умеет показывать.

Я тоже не знаю, что сказать. Последние месяцы между нами постоянно стояло прошлое. Его отсутствие. Моя обида. Его попытки все исправить за несколько разговоров. Мое упрямство.

Сегодня мне не хочется вспоминать ни один старый счет.

— Поздравляю, — произносит он наконец.

— Спасибо.

Голос дрожит, хотя я была уверена, что выплакала все еще вчера.

Стрельцов делает шаг, потом еще один.

— Можно?

Он раскрывает руки неуверенно, и у меня сжимается горло. Я сама подхожу к нему.

Папа обнимает крепко, прижимает ладонь к моему затылку. От него пахнет кофе, холодным воздухом и ареной. Я утыкаюсь лбом ему в плечо и закрываю глаза.

— Я горжусь тобой, дочка, — говорит он тихо.

Одно слово. Дочка. И все внутри меня размягчается.

— Правда?

— Ты еще спрашиваешь?

— Раньше ты редко говорил.

Его рука замирает у меня на спине.

— Знаю. Много чего делал неправильно.

Я отстраняюсь. Папа смотрит прямо, не прячет глаза и не пытается объяснить прошлое работой, обстоятельствами или моим характером.

— Я не могу вернуть то время, когда меня не было рядом, — продолжает он. — Но хочу быть рядом теперь. Если разрешишь.

Слезы снова собираются под веками. Сегодня я плачу чаще, чем за предыдущий год, и уже перестаю с этим бороться.

— Разрешу, — отвечаю я. — Только не командуй мной как командой.

Папа бросает короткий взгляд на Петра.

— Судя по тому, кого ты выбрала, командовать тобой все равно бесполезно.

— Эй, — возмущается Петр. — Почему сразу меня?

— Потому что ты бросил собственное награждение и ворвался в женскую раздевалку.

— В трудной ситуации действую нестандартно.

— Я заметил.

Они смотрят друг на друга, и мне становится смешно. Еще недавно я была уверена, что однажды они устроят драку. Теперь стоят рядом, оба чемпионы в своем виде спорта, и спорят, кто из них больше виноват в моем характере.

— Буденич! — зовет Алла Эдуардовна из конца коридора. — Награждение!

— Иду!

Петр касается губами моего виска.

— Давай, Ледышка. За золотом.

Когда нас выводят к пьедесталу, ноги снова начинают дрожать. Глупость какая. Произвольную я откатала, все прыжки приземлила, Марину победила, а теперь боюсь подняться на три ступеньки.

Трибуны шумят. Свет прожекторов бьет в глаза. Ведущий объявляет результаты, но слова проходят мимо. Я слышу только свою фамилию и странное сочетание:

— Победительница турнира…

Я. Это я.

Василина занимает третью ступень пьедестала, Марина — вторую. Она держится прямо, смотрит перед собой, но, когда мы встречаемся взглядами, я жду очередной колкости.

Марина молчит несколько секунд, потом говорит тихо:

— Хорошо откатала.

Я моргаю.

— Спасибо.

— В следующий раз я выиграю.

Ну вот. Теперь узнаю.

— Попробуй.

Уголок ее губ едва заметно поднимается. Никакой дружбы между нами не случилось, и это нормально. Мне не нужно, чтобы Марина меня любила. Достаточно, что теперь я не позволю ей управлять моей головой.

Поднимаюсь на первую ступень. Медаль ложится на шею неожиданно тяжело. Золото холодит кожу, лента цепляется за волосы, а я смотрю в зал и вижу их всех.

Алла Эдуардовна стоит у борта. Рядом Кир и Ланской. Папа хлопает, не скрывая улыбки. Петр возвышается над половиной сектора и орет громче ведущего.

— Ева!

Я смеюсь. Он поднимает телефон и снимает меня. Звучит музыка, нам вручают цветы. Василина наклоняется ко мне и шепчет:

— Я сейчас упаду.

— Даже не думай. Падений на этот турнир уже хватит.

— Тогда держи меня.

Мы сцепляемся мизинцами за спинами и стоим, улыбаясь камерам. Я смотрю на медаль.

Мама мечтала увидеть меня на пьедестале. Раньше мне казалось, что эта мечта стала грузом, который я обязана тащить за нас обеих. Сегодня понимаю: мама хотела не медаль.

Она хотела, чтобы я была счастлива. И я счастлива. По-настоящему.

После награждения начинается безумие.

Фотографии. Поздравления. Вопросы журналистов. Букеты, которые уже не помещаются в руках. Кир говорит, что мой лутц сегодня можно показывать детям вместо учебного пособия. Ланской впервые хвалит дорожку без добавления «но». Алла Эдуардовна ждет, пока вокруг станет тише, и подходит ко мне.

Я тут же выпрямляюсь. Привычка.

— Алла Эдуардовна…

— Сегодня это была ты, — говорит она.

Всего четыре слова. Но я знаю, сколько они значат.

— Я каталась за себя.

— Именно. Постарайся больше себя не терять.

Она поправляет ленту медали у меня на шее.

— На следующей неделе возвращаемся к работе.

— На следующей?

— Ты решила, что одна победа освобождает от тренировок?

— Хотя бы один день?

— Завтра отдыхай.

— Спасибо.

— Но послезавтра на лед.

Я улыбаюсь.

— Буду.

Она кивает и уже собирается уйти, но я не выдерживаю и обнимаю ее. Алла Эдуардовна каменеет. Руки остаются вдоль тела.

— Буденич.

— Одну секунду.

— Ты использовала уже три.

Но потом ее ладонь все-таки ложится мне на спину. Совсем ненадолго. Этого достаточно.

Телефон в моей руке начинает вибрировать. Видеозвонок от Алисы. Принимаю сразу. На экране появляется ее лицо, а потом огромный белый гипс, которым она размахивает перед камерой.

— Чемпионка! — кричит Алиса. — Я все видела!

— Как рука?

— Чешется, болит и портит мне жизнь. Но врач сказал, что восстановлюсь. А ты была шикарная!