В раздевалке после игры я раздеваюсь с такой скоростью, будто за мной гонятся волки. Пот стекает по лицу, но я даже не вытираю. Стягиваю налокотники, бросаю их в сумку, за ними летят перчатки. Хватаю полотенце и в душ. Две минуты и одеваюсь. Пальцы дрожат от адреналина и еще от чего-то, что гложет изнутри.

— Ты куда так спешишь? — Арс поднимает бровь, стягивая мокрую форму. — У нас награждение сейчас.

— Без меня.

— Чего? — Юджин, стоящий у шкафчика, даже замирает с полотенцем в руках. — Ты лучший игрок матча. Без тебя нельзя.

— Можно. Пашка заменит.

Брат уже в курсе. Мы созвонились за час до игры, и я объяснил ситуацию. Он, конечно, назвал меня идиотом, но согласился.

Парни переглядываются, но спорить не решаются. Все видели меня сегодня на льду: злой, быстрый, неубиваемый. Забил две шайбы, отдал голевую. Мы победили. Игра была жесткой, еще в первом периоде я пропустил силовой прием, плечо до сих пор ноет, но мне плевать.

— Пит, ты серьезно? — Арс поднимается. — Ты же сегодня всю игру сделал. Две шайбы, передача. Тебя там ждать будут.

— Ева тоже ждет. И ей я нужнее.

Слова вылетают сами. В раздевалке на секунду становится тише. Даже Юджин не ржет. И это бесит, потому что теперь все смотрят на меня как на человека, который только что прилюдно признался в том, что влюбился.

— Все, не начинайте, — рычу я. — Мне ехать надо.

Застегиваю молнию на куртке, хватаю рюкзак. В дверях сталкиваюсь со Стрельцовым. Вот только его мне сейчас не хватало.

Он смотрит на меня сканирующим взглядом.

— Греховцев, ты куда? Награждение через пятнадцать минут.

— Меня заменит брат, — говорю и смотрю ему в глаза.

— Твой брат не играл этот матч, — хмурится он.

— Зато выглядит как я.

— Это не аргумент.

— Для федерации, может, и нет. Для фотографий — вполне.

Он не улыбается. Смотрит тяжело. Я сильнее сжимаю лямку рюкзака.

— Я должен быть с Евой. Я нужен ей.

— Ты выиграл для команды этот матч, — говорит Стрельцов наконец. —Заслужил.

Не верю своим ушам.

— Так вы отпускаете?

— Я не тюремщик, — он усмехается и хлопает меня по плечу. — И Ева... Она рассчитывает на тебя. Помоги ей.

Внутри что-то сжимается. Она ждет.

— Я не подведу.

— Знаю, — кивает он. — Поэтому и отпускаю.

Он протягивает руку. Я смотрю на нее секунду, потом пожимаю. Крепко, по-мужски. Без подтекста и старых обид.

— Спасибо, — говорю.

— Езжай уже.

Я срываюсь с места.

Коридор, поворот, служебный выход. На улице холодный воздух бьет в лицо, и я только сейчас понимаю, что даже волосы толком не высушил. Куртка нараспашку, шнурок на одном кроссовке развязан, плечо ноет, ноги гудят после матча, но я бегу к такси, которое уже ждет у входа.

Называю водителю адрес, захлопывая дверь, и прошу ехать быстрее.

— Быстрее только с мигалкой, — флегматично отвечает он.

— Тогда представьте, что она у вас есть.

Машина срывается с места. Я откидываюсь на сиденье, пытаюсь отдышаться. Сейчас все зависит от дороги, светофоров, пробок и еще черт знает чего. Смотрю на часы на панели. Выступление через два часа сорок минут. Надо успеть.

Сую руку в карман за телефоном, чтобы написать Еве. Что-нибудь короткое и жизнеутверждающее. Да хоть смайлик, если мозг окончательно сдох. Пальцы натыкаются на пустоту. Я хлопаю по второму карману. Потом по внутреннему.

Потом резко сажусь.

— Да нет, — выдыхаю. — Нет-нет-нет.

Телефона нет. Секунду я просто тупо шарю по карманам, как будто он обязан материализоваться от паники. Потом вспышкой вижу картинку: раздевалка, лавка, мой телефон на полотенце рядом с мокрой формой. Я бросил его туда, когда стягивал щитки. Потом Стрельцов. Потом рюкзак. Потом выход.

— Твою мать.

Водитель косится в зеркало.

— Что-то забыли?

— Телефон.

— Разворачиваемся?

Я смотрю на часы. Если вернуться, я не успею точно. Даже к концу не успею. А Ева будет искать меня взглядом. Ждать звонка. Сообщения.

— Нет, — выдавливаю сквозь зубы. — Едем.

Водитель молча кивает.

Сжимаю пальцы в кулак. Вот же идиот. Какой же я идиот. Единственная возможность сказать ей, что я еду, и я оставил ее на лавке.

Гениально, Греховцев.

Откидываюсь на сиденье и закрываю глаза. В голове все еще гудит лед: крики трибун, звон клюшек, свисток судьи. Но главное последние минуты матча, когда я вышел на решающую смену.

Машина резко тормозит, и меня выдергивает из воспоминания.

— Приехали, — говорит водитель.

Я кидаю наличку, вылетаю из такси и бегу ко входу. Плечо отзывается болью на каждом шаге, но мне плевать. Внутри арена гудит, как улей. Турнир уже идет. Люди в холле, волонтеры, родители с букетами, девочки в тренировочных костюмах, тренеры с каменными лицами.

— Сектор? — останавливает меня девушка у прохода.

— Не знаю, мне надо туда, — показываю на лед.

— Билет?

Билет. Конечно. Телефон с билетом лежит в раздевалке.

Фак!

— Я приехал к своей девушке, — говорю быстро. — Мне нужно к выступлению. Буденич. Ева Буденич.

Девушка смотрит недоверчиво, но ей становится жалко идиота с бешеными глазами.

— Третий проход направо. Только никому не мешайте.

— Спасибо.

Влетаю на трибуну как раз в тот момент, когда объявляют ее имя. Ева уже на льду. И у меня перехватывает дыхание.

Голубой костюм, блестки на плечах и рукавах, высокий пучок, тонкая линия шеи. Ева выезжает на стартовую позицию, и на секунду я забываю обо всем. О матче и боли в плече. Ева такая красивая, что злость на весь мир на мгновение становится тише.

Но потом я вижу, что что-то не так. Я понимаю это сразу, еще до начала музыки. Плечи у нее слишком напряжены. Челюсть сжата. Подбородок поднят, но не уверенно, а упрямо, будто она держится из последних сил. Взгляд тяжелый и совсем не такой, как был недавно.

Нет ее дуги. Есть ледяная стена.

— Ева, — шепчу одними губами. — Ты сможешь.

Музыка начинается. Она трогается. Первые движения идут чисто, но я вижу, как много сил она тратит, чтобы держать корпус. Слишком резко. Словно не катает программу, а с кем-то дерется.

— Мягче, — шепчу, хотя Ева не может слышать. — Ледышка, мягче.

Первый прыжок — тройной флип. Чисто. Я выдыхаю, но слишком рано.

Каскад. Тройной тулуп она приземляет нормально, но на выезде с риттбергера ее разворачивает. Руки резко уходят в стороны, она ловит баланс, удерживается на ногах, но ошибка видна даже мне. А я в фигурке все еще разбираюсь примерно на уровне «прыгают задом — пипец».

Алла Гриц у борта напрягается. Кир что-то пишет в планшете. Ланской сжимает губы.

— Давай, — говорю сквозь зубы. — Давай, Ева.

Дальше вращение, дорожка. Она вытаскивает программу характером, но не легкостью. Каждое движение будто через боль. Через злость.

Потом — лутц.

Тот самый. Я подаюсь вперед, пальцы впиваются в бортик трибуны.

Разгон. Ребро. Толчок. Первый оборот, второй, третий... но приземление грязное, лезвие скрежещет по льду, и Ева падает.

Трибуны ахают. Я вскакиваю с места.

— Вставай! — кричу, наверное, слишком громко, потому что соседи косятся.

Она лежит на льду секунду. Две. Потом встает. Стискивает зубы. Продолжает программу.

Но я вижу, как дрожат ее руки. Как сбито дыхание. Как в глазах стоят слезы. Музыка заканчивается. Ева стоит в центре льда, опустив голову. Плечи вздрагивают. Тишина на арене. Потом редкие хлопки. Я смотрю на табло: оценки будут позже. Но я и так знаю: это не ее прокат. Не ее уровень.

Ева съезжает к бортику. Василина подхватывает ее под руку, что-то быстро говорит. Ева кивает, не поднимая головы. Алла Эдуардовна смотрит на нее без злости, но с разочарованием.

Я делаю шаг к проходу, но останавливаюсь. Сейчас нельзя просто ворваться. Ева должна выйти со льда. Дойти до раздевалки. Вдохнуть. А потом я найду ее. Обязательно найду.

Последние ноты затихают, а я все еще стою посреди льда, опустив голову.