В легких горит. Сердце бьется в висках, тяжело и неровно. Правое колено после падения пульсирует, ладони дрожат, хотя я изо всех сил сжимаю пальцы.

Я знаю, что нужно поклониться. Тело помнит даже тогда, когда голова перестает работать. Выпрямляюсь, развожу руки и делаю поклон. Сначала судьям, потом трибунам. В ответ раздаются негромкие, осторожные, почти сочувственные хлопки.

Лучше бы не хлопали совсем. Сочувствие сейчас больнее тишины. Поднимаю голову и на секунду смотрю на трибуны. Свет прожекторов бьет в глаза, лица зрителей расплываются в одно пятно. Я все равно ищу его.

Глупо. Но все равно ищу и не нахожу. Внутри что-то окончательно опускается на дно. Я разворачиваюсь и еду к бортику. Лезвия режут лед с неприятным скрежетом. Каждый толчок отдается в колене, но настоящая боль выше, под ребрами. Там, где еще утром жило его обещание: «Я буду рядом».

Вот и вся цена словам. У борта меня уже ждет Василина.

— Как ты? — шепчет она. — Как нога?

— Нормально.

Голос выходит чужим и севшим.

— Ева…

— Я сказала, нормально.

Хочется произнести резко, но получается жалко. Нижняя губа дрожит, и я тут же прикусываю ее изнутри. Только не здесь. Василина смотрит на меня секунду, потом молча обнимает, не обращая внимания на блестки и мой колючий характер.

Я замираю.

— Не надо, — выдыхаю ей в плечо.

— Надо, — говорит она тихо. — Ты закончила программу. Упала и встала. Уже все. Дыши.

Я закрываю глаза. Никакой дуги нет. Есть только дрожь во всем теле и его лицо на чужом экране.

— Буденич.

Голос Аллы Эдуардовны заставляет меня выпрямиться. Гриц стоит рядом с Киром. Лицо у нее спокойное, но это спокойствие хуже крика. Я знаю этот взгляд. Так она смотрит, когда злиться уже поздно и остается только разбирать последствия.

— В зону ожидания, — коротко говорит она. — Потом поговорим.

Я киваю. Ни «что это было», ни «как ты могла», ни даже привычного недовольного поджатия губ. От ее сдержанности становится еще тяжелее.

Василина не отпускает мою руку, пока мы идем к диванчику перед экраном. Я сажусь рядом с Аллой Эдуардовной, расправляю юбку костюма и складываю ладони на коленях, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы.

На экране повторяют падение. Крупный план, разгон, толчок, три оборота. Лезвие цепляет лед, корпус уходит в сторону, и я падаю. Еще раз. И еще. Телевизионщики, видимо, боятся, что я сама не успела прочувствовать масштаб катастрофы.

На табло появляются оценки. Я не сразу понимаю цифры. Они складываются медленно, будто мозг отказывается принимать еще одну плохую новость.

Техническая. Компоненты. Снижение за падение. Итоговый балл. Пятое место.

Я опускаю взгляд. Не последнее. Даже не катастрофа в масштабах турнира. Но я знаю, сколько могла получить. Знаю, сколько сама оставила на льду из-за падения.

— До третьего места меньше двух баллов, — быстро говорит Гриц, заглядывая в таблицу. — До первого чуть больше пяти. Это много, но не пропасть.

— В произвольной баллов больше, — добавляет Кир. — Там все может перевернуться.

Я смотрю на цифру рядом со своей фамилией. Пять. После всего, что было. После отбора, тренировок, Воробьевых гор, сотен повторов. Всего пятая…

— Для победы тебе завтра придется откатать бомбически, — констатирует Василина, когда мы выходим из зоны ожидания. — Так, чтобы судьи забыли, как их зовут.

— Очень профессиональная формулировка, Ветрова, — сухо замечает Гриц.

— Зато понятная.

Алла Эдуардовна переводит взгляд на меня.

— Она права.

Я поднимаю глаза.

— Вы все еще думаете, что я могу выиграть?

— Я думаю, что сегодня ты проиграла себе, — отвечает она без жалости. — Но короткая программа — не весь турнир. Завтра выходишь и катаешь произвольную за себя. Если, конечно, ты еще помнишь, как это делается.

Я сглатываю и киваю.

— Помню.

— Тогда перестань хоронить себя раньше времени. Пятое место не могила. В произвольной можно подняться. Но с такой головой, как сегодня, ты не поднимешься даже с кровати.

Алла Эдурадовна смотрит внимательно.

— Через час разбор. Приведи себя в порядок.

Она уходит вместе с Киром.

— Пойдем, — Василина тянет меня за руку. — Тебе нужно переодеться.

Мы идем в раздевалку. Колени кажутся ватными, ноги плохо слушаются. До раздевалки мы идем молча. Василина держится рядом, иногда касается моего локтя, будто боится, что я упаду прямо в коридоре.

В раздевалке пусто. Остальные девочки либо еще на льду, либо ждут своего выхода. Я сажусь перед своим шкафчиком и начинаю расшнуровывать коньки. Не получается. Пальцы не слушаются. Шнурок будто затянули металлическим узлом.

— Давай, — Василина опускается передо мной на корточки.

— Я сама.

— Сиди уже.

Она мягко отодвигает мои руки и начинает расшнуровывать конек. Я смотрю на ее склоненную голову и вдруг спрашиваю:

— Ты думаешь, это правда?

Василина не делает вид, что не поняла.

— Не знаю.

— Он не ответил.

— Ты звонила ему во время игры или сразу после нее.

— Марина сказала, что они уже закончили.

— Марина сказала много чего и обошла тебя по баллам.

— На видео был он.

Василина снимает с меня один конек, ставит рядом и принимается за второй.

— На видео был парень, похожий на Петра.

Я открываю рот и снова закрываю. Перед глазами всплывает ролик. Темная футболка. Профиль. Улыбка. Девушка на шее.

— Но он не брал телефон, — упрямо повторяю.

— Вот это пусть объясняет сам.

Василина снимает второй конек и садится рядом со мной на скамью.

— Ева, Марина хотела, чтобы ты сорвалась. И ты подарила ей это на блюдечке.

— Спасибо. Мне сразу стало легче.

— Я не утешаю. Я пытаюсь вернуть тебе мозг до произвольной.

Я закрываю лицо ладонями. Под пальцами кожа горячая, ресницы влажные.

— Я написала ему, что он такой же, как все.

Василина касается моего плеча.

— Ты испугалась.

— Я поверила ей.

— Ты поверила своему страху. Это не одно и то же.

Дверь раздевалки с грохотом распахивается. Мы обе вздрагиваем.

На пороге стоит Петр. Растрепанный, запыхавшийся, в темной куртке. Одна рука держится за дверной косяк, второй он сжимает лямку рюкзака.

Он приехал. На секунду все внутри меня бросается к нему, а потом я снова вижу видео и остаюсь сидеть.

— Сюда нельзя, — первой говорит Василина.

— Мне плевать.

— Вообще-то это женская раздевалка.

Петр быстро осматривает помещение.

— Здесь только вы.

— Убедительный аргумент.

— Ветрова, отойди, пожалуйста.

В его голосе столько напряжения, что Василина перестает спорить. Петр смотрит на меня. Внимательно, тяжело. Скользит взглядом по опухшим глазам, по размазанной туши, по голому колену с красным следом от падения.

Его челюсть сжимается.

— Ты как?

Я коротко смеюсь.

— Прекрасно. Пятое место. Лучший прокат в жизни. Спасибо, что спросил.

Он морщится, будто я ударила.

— Я видел.

— Что именно? Падение или все остальное?

— Почти всю программу.

— Значит, все-таки успел. А как же праздник?

Петр хмурится.

— Какой, нахрен, праздник?

— Не притворяйся.

— Ева, я сейчас вообще не понимаю, о чем ты.

Поднимаюсь слишком резко. Комната качается, и я хватаюсь за край шкафчика. Петр делает шаг ко мне, но я выставляю ладонь.

— Не подходи.

Он сразу останавливается. От этого становится еще больнее.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Только объясни.

— Что объяснить? Ты обещал приехать. Потом не отвечал. А пока я ждала, ты прекрасно проводил время с какой-то девушкой.

На лице Петра появляется такое искреннее недоумение, что на мгновение я теряюсь.

— С какой девушкой?

— Хватит. С такой хорошенькой блондинкой, — кривляюсь я.

— Да, твою мать, — Пит зло скрипит зубами. — Дай мне телефон.

Внутри все холодеет. Вот оно. Сейчас признается. Протягиваю гаджет. Петр что-то ищет, а потом разворачивает экран ко мне.