И еще кое-что. Ева так и не пришла поболеть за нас. Все равно цепляет где-то внутри. Какого хрена-то?

Ева

*   *   *

Звонок   будильника   врезается   в  черепную   коробку  раскаленным  сверлом.

Я  не   сразу   понимаю,   где   нахожусь.   Тело  кажется   чужим,   тяжелым,  ватным, будто меня выжали, скрутили и забыли раскрутить обратно. Глаза слипаются, веки налиты свинцом, и каждый вдох дается через усилие.

Будильник продолжает орать.

С трудом нашариваю телефон на тумбочке, сбрасываю. Смотрю на экран сквозь пелену — 6:30. Тренировка в восемь.

Надо вставать.

Пытаюсь сесть, и мир вокруг идет кувырком. Потолок плывет, стены наклоняются, внутри черепа пульсирует тупая, мерзкая боль. Горло дерет, будто наждачкой прошлись. Во рту привкус металла и вчерашнего дождя.

Дождя.

Воспоминания накатывают липкой волной: мокрый асфальт, холод, пронизывающий до костей, смех Лены и ее подружек, уходящий в темноту. А потом — долгая дорога домой пешком, потому что не было сил вызывать такси. Я шла, вымокшая до нитки, дрожащая, и почему-то все время смотрела по сторонам, хотя понимала, что напрасно.

«Если девушка не хочет, я не настаиваю».

Он даже не спросил, хочу ли я.

Сжимаю зубы, отгоняя голос из головы. Не сейчас. Не сегодня. Сползаю с кровати, и ноги подкашиваются. Хватаюсь за спинку стула, жду, когда перестанет кружиться голова. Перед глазами плывут темные пятна, но я заставляю себя дышать ровно, глубоко. Все пройдет. Просто не выспалась. Просто вчера был тяжелый день.

Просто я сидела под ледяным дождем на асфальте, пока надо мной смеялись. Итог закономерный — ангина. Горло всегда было моим слабым местом.

— Хватит, — шепчу пересохшими губами. — Ты сильнее.

Иду в ванную, включаю воду. Смотрю на свое отражение в зеркале — бледное, осунувшееся лицо, синяки под глазами, потрескавшиеся губы. Пальцами касаюсь лба — кожа горит. Выпиваю таблетку ибупрофена, завалявшегося в рюкзаке на всякий случай, и одеваюсь на тренировку. Легкое недомогание не может лишить меня мечты.

Рюкзак привычно ложится на плечо, и я выхожу в серое, тяжелое утро. Город только просыпается, небо затянуто облаками, в воздухе пахнет сыростью и прелыми листьями. Холод пробирается под куртку, заставляет ежиться, но я иду быстрым шагом, разгоняя кровь, заставляя тело работать.

В автобусе сажусь у окна, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Мысли текут вязко, медленно. Вчерашний разговор с отцом не укладывается в голове.

Трясу головой, прогоняя мысли. Не думать. Не вспоминать. Не надеяться.

Ледовый дворец встречает гулом голосов. Я иду в раздевалку, переодеваюсь, зашнуровываю коньки. Пальцы слушаются плохо, движения замедленные, но я справляюсь. Я всегда справляюсь.

Выхожу на лед, и первые минуты все идет как в тумане. Голова тяжелая, мысли путаются, тело движется по инерции, на одной мышечной памяти. Я выполняю элементы, не думая, не чувствуя, просто делаю. Каскад — автоматом. Вращение — автоматом. Дорожка шагов — автоматом.

— Буденич, выше колено!

Кир Брайт стоит у борта, сверлит взглядом. Я киваю, делаю новый заход. Ноги дрожат, в ушах шумит, но я держусь.

— Соболева, чище выезд! Ветрова, выше скорость! Буденич, где эмоции?

Голос Гриц режет воздух, и я стараюсь собраться, выжать из себя максимум, но внутри — пустота и вата. Тело движется, а я наблюдаю за собой со стороны, будто в замедленной съемке. Каждый прыжок дается тяжелее предыдущего, каждое вращение требует нечеловеческих усилий.

На упрямстве, я нахожу в себе силы сделать еще один заход. Риттбергер, тулуп, выезд. Чисто. Почти.

— Буденич, хорошо, — бросает Гриц, и это как глоток кислорода.

Тренировка тянется бесконечно. Я чувствую, как слабость разливается по телу, как ноги становятся ватными, а руки чужими. Но я не останавливаюсь. Не имею права. Я здесь, чтобы доказывать, что чего-то стою.

Петр.

Мысль проскальзывает неожиданно, и я теряю концентрацию на выезде с прыжка, чудом удерживая равновесие. Черт. Даже на льду он лезет в голову. Этот взгляд темно-синий, насмешливый, с вызовом. Его руки, которые держали меня крепко, но не больно. Его голос: «Попроси вежливо».

До конца тренировки я существую в каком-то полусне. Делаю, что говорят, выполняю, что требуют. Девчонки что-то обсуждают, смеются, а я не слышу их, погруженная в туман, который застилает глаза. Василина бросает на меня обеспокоенные взгляды, но я делаю вид, что все в порядке.

Свисток Гриц возвещает об окончании, и я выдыхаю с таким облегчением, что едва не оседаю на лед. Съезжаю к борту, хватаюсь за него, чтобы не упасть. Голова кружится, перед глазами плывут разноцветные круги.

— Ева, ты в порядке? — Лина подъезжает ближе, хмурится. — Бледная какая-то.

— Все нормально, — выдавливаю улыбку. — Не выспалась просто.

— Точно? Может, сказать Алле Эдуардовне?

— Нет! — выходит резче, чем хотела. — Я в порядке. Правда.

Лина смотрит с сомнением, но кивает. Я иду в раздевалку, переодеваюсь медленно, экономя силы. В висках пульсирует, горло дерет, каждый вдох дается через усилие.

— Ты на игру пойдешь? — спрашивает Василина. — Сегодня наши «Волки» и «Титаны». Домашний матч.

— Ну уж нет, — морщу нос. — Терпеть не могу хоккей.

Лукавлю, конечно. Хоккей очень зрелищная игра. Особенно, когда есть за кого болеть. И я бы с удовольствием посмотрела игру в живую, но…

В раздевалке шумно, девчонки обсуждают новые костюмы, смеются, кто-то листает ленту в телефоне.

— Буденич, — в дверях появляется незнакомый мужчина в медицинском халате. Судя по всему врач. — Пройдемте со мной.

Внутри все обрывается. Смотрю на него, пытаясь понять, откуда он узнал. Кто сказал? Лина? Гриц?

— Зачем? — голос звучит хрипло, и я тут же жалею об этом.

— Плановый осмотр, — отвечает он ровно. — Для всех новых. Вы одна остались.

Ложь. Чувствую ложь каждой клеткой, но идти приходится. Медкабинет находится в конце коридора, светлый, стерильный, пахнет спиртом и чем-то лекарственным. Врач жестом предлагает сесть на кушетку, и я сажусь, чувствуя, как колотится сердце.

— Температуру мерили сегодня?

— Нет, — отвечаю тихо.

Он протягивает градусник, и я беру его дрожащими пальцами. Ставлю под мышку, замираю. Тишина в кабинете оглушающая, только часы тикают на стене, отсчитывая секунды.

Мысли крутятся в голове лихорадочно. Сейчас покажет, и меня отправят домой. Пропущу тренировки. Отстану от программы. А Соболева будет кататься, доказывать, что она лучшая.

Градусник пикает. Врач забирает его, смотрит на шкалу, и лицо становится жестче.

— 38,4, — говорит сухо. — Ты знала?

— Нет, — вру я.

— С такой температурой и на лед вышла? — он качает головой. — Совсем без головы?

Молчу. Что я могу сказать? Что я боялась показаться слабой? Что не хотела давать повод для сплетен?

— Открой рот, — послушно исполняю. — Подними кофту.

Холодный круг ложится на кожу.

— Дыши глубже, — делаю и с ужасом жду вердикта. — Судя по всему вирус.

Врач открывает шкафчик, достает таблетку, протягивает стакан воды.

— Выпей. Сейчас же.

Я послушно глотаю таблетку, запиваю водой. Горло режет, но я не морщусь.

— Домой, — командует он. — Отсыпаться. Пить чай с малиной. Лежать. О тренировках забудь до понедельника.

— Но у меня соревнования…

— Не будет соревнований, если ты свалишься с пневмонией, — отрезает он. — Завтра тебе позвоню.

Я киваю, понимая, что спорить бесполезно. Сползаю с кушетки, ноги подкашиваются, но я удерживаю равновесие. Врач смотрит с сомнением, будто ожидает, что я рухну прямо здесь.

— Сама доберешься?

— Да, — выдавливаю. — Спасибо.

Выхожу в коридор, и стены снова начинают плыть. Прислоняюсь спиной к холодной поверхности, жду, когда перестанет кружиться голова. В горле саднит, в висках стучит, каждая клетка тела кричит о том, чтобы я легла и провалилась в сон.