— Пит.

— М-м?

— Не порти момент.

Он улыбается едва заметно.

— Даже не собирался.

И наклоняется к моим губам. На этот раз поцелуй совсем другой. Теплый, медленный, с вопросом, на который я отвечаю сама, прижимаясь ближе.

Его руки осторожно ложатся мне на талию. Он держит меня так, будто я что-то хрупкое, хотя мы оба знаем, что я могу ударить локтем в любой момент.

Но я не бью. Наоборот, цепляюсь за него пальцами сильнее.

Он отстраняется на миллиметр.

— Все еще могу остановиться.

Я смотрю на него. На растрепанные волосы, темные глаза, губы, которые уже успели стать моей личной проблемой государственного масштаба.

— Не надо, — говорю честно.

Петр закрывает глаза на секунду, будто эти два слова ударили сильнее шайбы.

Потом подхватывает меня за талию и прижимает к себе, а я смеюсь ему в губы — тихо, глупо, счастливо. Он тоже улыбается. И почему-то от этой улыбки становится не страшно.

Ева тянется ко мне сама. Неловко, но без колебаний. Касается губами моих губ, в этом движении нет ни вызова, только честность. Та самая, которую она так долго прятала за своими колючками.

Ее пальцы скользят по моей шее, зарываются в волосы, и внутри меня что-то окончательно перестает сопротивляться. Все, что было до нее рассыпается в прах. Потому что все, что происходит между нами, не похоже ни на что.

Она пахнет фиалками и чаем с медом. Я вдыхаю этот запах и запоминаю его навсегда.

— Все еще могу остановиться, — смотрю ей в глаза.

Она отстраняется на миллиметр. Глаза темные, огромные, влажные. В них нет сомнений.

— Не надо. — отвечает тихо.

Я смеюсь коротко и целую ее снова.

А потом подхватываю под бедра легко, будто она ничего не весит, хотя знаю, что в ней сила, способная сломать меня. Ева ойкает, вцепляется мне в плечи, и я несу ее через коридор, в спальню.

— Ты меня сейчас уронишь, — шепчет мне в ухо.

— Ни за что.

Вхожу в спальню, опускаю ее на кровать, нависаю сверху, опираясь на локти, чтобы не давить и скольжу жадным взглядом по лицу Евы.

— Ледышка, ты… — голос садится, становится хриплым, почти незнакомым. — Черт, я еще никогда не говорил такую ванильную дичь.

Она смотрит на меня снизу вверх. В глазах удивление, испуг, нежность, доверие. Все сразу.

— Вот и не начинай, — шепчет. — Только… будь осторожен. Я не… у меня мало опыта.

Я целую ее лоб, переносицу, уголки губ.

— Я понял.

Ева дрожит от волнения. Я чувствую эту дрожь в ее пальцах, в ее дыхании, в том, как она прижимается ко мне, будто ищет опору.

— Ева, — говорю тихо. — Если ты не готова…

Она отстраняется. На секунду в ее глазах мелькает паника, и я уже готов откатиться, встать, сделать вид, что ничего не случилось. Но она не уходит. Только смотрит мне в глаза.

— Пит, скажи мне только честно. Это важно, — голос ее дрожит, но она старается держаться ровно. — У тебя со мной серьезно? Или как с другими на одну ночь?

Я замираю. Потому что вопрос бьет прямо в цель. В ту самую грязную, затоптанную часть моей репутации, которую я сам создавал годами.

— Я еще никогда не был так серьезен, — говорю совершенно искренне. — Ни с кем. Только с тобой.

Она смотрит долго, будто ищет ложь. Потом отводит взгляд, сжимает пальцы на моей футболке.

— Я… у меня был парень. Хоккеист. Мы встречались почти год. Я верила ему. Думала, все по-настоящему. А он… я застала его с моей подругой. В подсобке.

Она говорит быстро, будто боится, что, если остановится не сможет продолжить.

— С тех пор я решила, что никому больше не поверю. Особенно хоккеисту.

Я слушаю, и внутри все холодеет. Не от ревности, а от злости. На того придурка, который сделал ей так больно, что она теперь боится даже собственного желания.

— Поэтому, — она поднимает глаза, и в них блестят слезы, которые она не дает пролиться, — если ты… лучше скажи сейчас. Не надо игр.

— Я не играю, — говорю твердо. — Между нами нет ни единого слова лжи.

Ева замирает. Я продолжаю, потому что если сейчас не скажу, то не скажу никогда.

— У меня не было отношений. Никогда. Я не строил планов на всю жизнь. Не умею даже думать о завтрашнем дне. Но сейчас… — я провожу пальцами по ее волосам, заправляя прядь за ухо, — сейчас я хочу быть с тобой. Не на одну ночь. А пока… пока хрен его знает, что, — неловко усмехаюсь. — Просто давай попробуем. Вместе.

Ева открывает рот, но я не даю ей перебить.

— И я готов ждать, — голос срывается на шепот. — Сколько ты захочешь. Пока не поверишь мне.

Тишина. Я слышу, как за окном где-то далеко проезжает машина, как шуршат шины по мокрому асфальту. И как стучит сердце Евы так часто, что, кажется, это мое.

— Я верю тебе, — говорит она едва слышно. И улыбается тепло и открыто. А потом тянет меня на себя. Пальцы скользят по моей шее, зарываются в волосы.

— Только не предавай, — шепчет мне в губы. — Пожалуйста. Я не переживу еще раз.

— Ни за что, — отвечаю я и целую так, чтобы она поверила.

Вкладываю в этот поцелуй все, что не умею говорить. И Ева отвечает. Ее пальцы скользят по моей футболке не торопливо, а почти робко, будто учится заново. Я помогаю ей, сбрасываю ткань с плеч, и ее ладони касаются моей груди уже смелее. От ее прикосновений по коже разбегаются мурашки, а внутри разгорается что-то огромное, непохожее ни на что, что было раньше.

— Ты красивая, — говорю, потому что это правда. Потому что Ева самая красивая из всех, кого я видел. Особенно сейчас растрепанная, с раскрасневшимися щеками, с глазами, в которых уже нет страха, только желание и доверие.

— Не говори глупости, — шепчет, но улыбается.

— Это не глупость, а истина.

Я целую ее ключицы, спускаясь ниже. Она выгибается подо мной, пальцы вцепляются в простыни. Я снимаю с нее футболку медленно, чтобы Ева могла остановить, если передумает. Но она не останавливает. Только прикрывает глаза, когда я касаюсь губами ее живота, и я слышу, как сбивается ее дыхание.

— Пит…

— М-м-м?

— Пожалуйста…

— Чего ты хочешь? — спрашиваю, поднимая голову. Смотрю на нее, на эту растерянную, смелую, хрупкую девчонку, которая согласилась мне поверить. В моих легких не хватает воздуха, потому что Ева — самая прекрасная девушка, которую я когда-либо видел.

— Не останавливайся.

Это все, что мне нужно. Я целую ее везде, где могу дотянуться. Губы скользят по горячей коже, пальцы гладят, дразнят, узнают ее тело. Она дрожит, стонет тихо, прикусывая губу, чтобы не быть слишком громкой. Я целую в уголок рта.

— Не надо. Я хочу тебя слышать.

Ева краснеет, но потом расслабляется, откидывает голову на подушку, позволяя себе стонать громче. Ее руки бродят по моей спине, сжимают, царапают. Каждое ее прикосновение как удар током. Я никогда не чувствовал себя таким живым.

Снимаю с себя остатки одежды, потом помогаю ей избавиться от последнего. Ева лежит передо мной обнаженная, без защиты, без брони. И смотрит так, будто я единственный человек, которому она позволила себя увидеть. Внутри меня что-то переворачивается.

Я тянусь к тумбочке, достаю презерватив. Она наблюдает, закусив губу, и в ее глазах доверие. Чистое, безоговорочное. Это пугает сильнее, чем любой соперник на льду.

— Все хорошо? — спрашиваю, нависая над ней.

— Да, — шепчет она.

Я вхожу в нее медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром, давая время привыкнуть. И сразу чувствую сопротивление ее тела. Ева напрягается, пальцы впиваются в мои плечи, лицо искажает короткая гримаса боли, которую она тут же прячет, закусывая губу.

Я замираю. Фак… Фак-фак-фак! Но остановиться уже не получается, вхожу на всю длину сорвав сдавленный стон и замираю.

— Ева, — шепчу, упираясь лбом в ее лоб. — Почему ты не сказала? Я не подумал…

Она не открывает глаз. Дышит часто, прерывисто.

— А что бы изменилось?